– Вот так вы все. Конечно, бревно не несет ровно никакой ответственности. А кто же несет тогда ответственность за те миллиарды, что выделяются вам? Что вы хаете подающего? – сорвалась Алена на вскрик. – Вы прекрасно знаете, какое сейчас время. И не надо здесь оправдываться. Просто полюбите свое государство – и тогда государство полюбит вас.
– Не учите нас жизни, Алена Андреевна, – сказал другой мужчина лет шестидесяти, на его переносице были очки-хамелеоны, кадык нежно трясся.
– А я вас не учу. Просто остерегаю. Потому что, если вы не хотите разговаривать со мной, разговаривайте со Старой площадью сами. Я уверена, что они вас поймут и простят и никаких кар на ваши головы не посыплется.
Теперь ей никто не возражал, сухофрукты лежали в корзинке смирно, никто не мнил себя живым, налившимся абрикосом или персиком – и пусть в своих театрах они столпы, пусть от них разбегаются врассыпную актеры, здесь она диктует им свою волю, и пусть эти двое, что сегодня больше всех ей перечили, соберутся вместе в каком-нибудь заведении под названием «Аккордо» или «Беллеццо» и будут, пьянея под домашнее итальянское вино, называть ее последними словами, и самое мягкое, что скажут они про нее, – это сука, и вообще для них главное искусство и свобода выражения! – да черта с два, если что и нужно искусству, так это не свобода выражения, а строгие рамки, в которые оно заключено: слово, мрамор, звук, потом связность слов, материалов и звуков – и только потом те условия, под которые бы искусству требовалось приспособиться. Иначе без ограничений искусство распалось бы, как вытащенная на берег медуза. Плюхаешь ее о камень и смотришь на мокрое пятно на месте ее исчезновения – вот что такое ваше искусство. Так что надо еще разобраться, кто из них больший творец: она ли, что держит этих старцев за глотку, или старцы, которые бы без нее разбрелись по своим дачам – и там скончались в ворохе рукописей и пожелтевших газет.
День задался. Звуки улицы переполняли ее какой-то сладко-приторной тоской: ей казалось, что она идет не по тротуару, а по спинам рабов. Поливальная машина, из раструба которой на асфальт вяло лилась вода, прошуршала мимо нее. Из парка доносились резкие выдохи поджарых женщин, что играли в бадминтон. В воздухе застыла аляповатая розовая тарелка, и собака, подпрыгнув в воздухе, клацнула зубами, но тарелку все-таки упустила, та упала в бирюзовую траву за общественными туалетами.
Михаил должен был встретить ее, но все не ехал. Вдруг Алена представила, как они снова окажутся на море с его детьми от первого и единственного брака – девочкой десяти лет и мальчиком семи лет, и он снова будет напиваться в гостиничном баре, а девочка Ксюша будет кричать Алене: «Сними меня под этими цветами!» – указывая на мясные, оковалочные цветы гибискуса, и хмурый мальчик Артем вечерами, думая, что Алена не слышит его, будет говорить отцу: «Почему с нами нет мамы, почему с нами только Алена?» Хорошо, что она отучила их от отупляющего, отвратительного слова «тетя», так не шедшего ей. Алена усмехнулась. А есть ли вообще женщины, которым бы оно шло?
А поздней ночью, пропахший перегаром, с остатками рвоты на губах, он завалится в номер, запустит руки к ней под одеяло, опустившись на колено, почувствует сопротивление и мертвую хватку Алены, что будет держать его ослабевшие запястья, откинет голову на простыню – и так уснет, и Алена, поднявшись с кровати, укроет его единственным одеялом, а сама ляжет с другого края кровати и тихо, вспоминая, что она хотела быть совсем другим человеком, будет всхлипывать. Наутро, когда Михаил протрезвеет, она станет его отчитывать, как мальчишку, хотя он на целых десять лет старше ее, и он будет смотреть на нее своими стеклянными с похмелья глазами и говорить, что вместе они все преодолеют, и что этот раз – точно последний, и что психолог, к которому вместе они ходят, сказал, что перед зарею сумерки сгущаются плотнее всего, и что он любит ее, как никто другой. «А жениться?» «Жениться – пока рано», – ответит смущенный Михаил, чувствуя, что она несправедливо пользуется его слабостью, и оттого все обещания себе и ей представятся ему не такими уж обязательными.
Наконец показался его внедорожник хмаристого цвета, Алена помахала ему, открыла дверь и неприятно изумилась, увидев, что и в этот раз он не один.