– Привет, Алена! – закричали дети вразнобой. И Алена отозвалась неупокоенной улыбкой и подумала, как же ей надоело придумывать им всякие игры и быть нянькой, пока Михаил может себе позволить ни о чем не думать или, устроившись в какой-нибудь избе во Владимирской или Рязанской области, распечатать бутылку с очередным другом – то ли археологом, то ли реставратором, то ли вообще заезжим сумасшедшим, которыми полнится среднерусская земля и которые перебрались в глушь в твердом убеждении, что именно их там не хватает до фламандского расцвета разоренных и богу ненужных земель. Может быть, она относилась бы по-другому к своим детям, но Михаил мешкал с новым браком, хотя с распада прежнего прошло пять лет, он находился под таким его влиянием, что стоило Алене однажды сказать: «Твоя бывшая жена была права!» – как он разъярился и стал все крушить, выбросил с седьмого этажа детские игрушки и их совместный портрет, выложенный ракушками, и зарядное устройство и чуть было не поднял руку на нее.
Вчетвером они договорились, что поедут в парк Горького: гулять и есть розово-синюшное мороженое в стаканчиках.
Дети лопотали, рассказывая о школе, а Алена думала: неужели ее нелюбовь к детям так никуда не уйдет? Они напоминали ей что-то глубоко забытое: мальчик со скошенной челкой, прикрывающей левый глаз, и девочка – легкая, как тополиный пух, с заплетенными в малые косы соломенными волосами. Казалось бы, она должна испытывать к ним нечто больше приязни, но нет – ничего не было, и вот сейчас, пока они бежали впереди Алены и Михаила по выложенной гравием дорожке, оглядываясь на них и указывая вверх на огромного дракона-змея, застывшего в примрачно-голубом небе, она поняла, что они всегда ей будут чужие, что она не хочет быть мачехой – ни благой, ни злой. И, будто ища помощи у Михаила, она сжала ему руку. Он обернулся, посмотрел на нее застекленными глазами, что дрожали на его побагровевшем лице, и радостно улыбнулся, думая, что это от любви Алена сжимает ему руку в этот майский, наполненный кружащимися яблоневыми лепестками день. И, глядя на него, на обильные залысины, на желваки и кожу – эту дубленую, почти пенсионную кожу, – она вдруг поняла, что он не нужен ей, что их любовь выдохлась – как та медуза, которую утром она представляла искусством, и что ей нужен другой мужчина – без обязательств, но с огромной жаждой жизни, а не вот этим страхом встать перед ней на колени и предложить ей выйти за него – без боязни, что второй брак окажется хуже первого.
В то лето Алена чувствовала, что так счастлива она больше не будет никогда: кончилась школа, ее приняли на факультет романских языков, и казалось, стоит протянуть руку, – и вот она в Риме улыбается сквозь фасеточные очки огромным пиниям, что растут из трупов Павла и Петра, ветвятся, как вены на ногах мамы, и она говорит этим добрым сухим отросткам: «Бонджорно!» И, кивая, обращаясь в трехруких и двуглавых людей, они вежливо ей отвечают: «La Sua lingua italiana è perfetta!» А потом появляется мужчина – итальянец лет на десять старше ее, он тоже будет восхищаться ее произношением и рассказывать о всех без разбору римских церквях, и в одной из них со фресками святых, которым отпиливают руки и ноги и вытягивают кишки, он сделает ей предложение, – и они станут жить долго и счастливо. Отец обещал Алене, что отправит ее в следующем году в Италию или на Мальту. И тогда, именно тогда это и произойдет.
Алена подолгу смотрела в зеркало и старалась представить, какой именно ее будет видеть нареченный итальянец – или он будет американцем? И это она будет учить его итальянскому языку?
Она занимала ванную на полтора часа с утра и расчесывала свои длинные волосы, а потом, нервически причмокивая, курила в раскрытое окно и долго смотрела, как выступают красные пятна на щеках, и хлопала себя по ним, и думала, сойдут ли они за румянец или все-таки за признак курения?
Однажды брат застал ее за курением. Дверь в ванную была не заперта. Он принюхался и внимательно посмотрел на нее.
– Если ты думаешь, что никто не знает, что ты куришь, ты ошибаешься, – сказал он безучастным голосом и тихо прикрыл за собой дверь.
Алене стало стыдно и тревожно.
В сентябре Федору предстояло пойти в десятый класс: он стал красивым юношей, который всякий день начинал с турника, а потом утыкался в какую-нибудь книгу за утренним чаем. Его несовместимость с миром пугала ее, иногда ей казалось, что он задается, что он не знает настоящей жизни, иногда, когда она видела его на берегу озера, в котором чуть не утонула в детстве, его мускулистое худощавое тело, внятную строгость лица, ей казалось, что в ней шевелится что-то несестринское, и потом представляемое ею тело итальянца, по крайней мере, его торс, становилось почти неотличимым от тела брата.