По выходным на дачу приезжали родители. Они привозили с собой огромные баулы с рынков, обстригали жухлую тую и вообще командовали Аленой и Федором, но в воскресенье под вечер новый дом, построенный возле старого участка бабушки, оставался за ними. Дачу значительно расширили, обнесли кирпичной стеной, а кусты смородины и неплодоносящую вишню вырубили подсобные рабочие, которых нанял отец. Странно: после смерти бабушки вишня перестала родить, и кислый, исчезающий вкус ее ягод навсегда слился в представлении Алены с образом ушедшей бабушки. Старый дом сносить медлили, он, приниженный помпезностью нового – двухэтажного, с щипцом, краснокирпичного, – как-то поблек и будто стал разрушаться еще быстрее. Иногда в нем ночевали родители. Иногда Алена заставала маму с раскрытым на коленях альбомом, где та искала ушедшее время и, судя по усталому взгляду, ничего не находила. В семнадцать лет Алена не знала, зачем ворошить прошлое рода, да и свое собственное, когда впереди тебя ждет другая будущность в совсем другой стране.
Родители уехали в то воскресенье раньше обыкновения. Блестящий быстрый самолет спутным следом вспарывал небо, но во внутренностях неба было пусто. В отдалении у перелеска покрикивала кукушка, а потом и вовсе замолкла, когда порывисто и спешно в сторону Москвы прошла электричка. Брат вытащил во двор мангал, прицепил к нему расходящиеся палые ножки, а затем поставил на выкошенном лугу, где днем еще они играли в бадминтон: волан сносило, Алена злилась на себя, а брат – вопреки свойственному ему спокойствию – громко кричал: «Мазила!» Потом он вынес с веранды чурку и несколько березовых чурбанов. Он исподлобья взглянул на Алену и спросил:
– Помогать будешь?
Алена пожала плечами и пошла в дом – искать спирали от комаров. На кухне в оцинкованном тазу стоял замаринованный шашлык, лук касался мяса, как круглая серьга касается щеки. Алене стало не по себе, окна кухни выходили на старый бабушкин дом: может быть, поэтому мама всегда выходила из кухни грустная.
Сумерки быстро пали на местность, у фонаря, подвешенного под дощатый потолок веранды, густо толклись мотыли и бражники, голодно подзуживали комары. Тени от них огромно росли на стене, затем исчезали – и снова наполняли стены, казалось, что фонарь чадит, вместо света светит тенями. Брат опахалом поддувал мангал, и с него, сорвавшись от углей, летели и потухали в воздухе скорые искры. Брат был пристален, лицо его было озадачено, будто он не возился с костром, а решал геометрическую задачу. Угли раскалились до алого каления и давали красный отсвет на протянутые к ним руки. Брат отвернулся от нее и, присев у чурбана, на котором рубил дрова и сдирал с них щепу, стал медленно с поставленного наземь таза нанизывать на шампуры куски мяса. Алена попросила его:
– Только без лука. Я его терпеть не могу.
Теперь он едва пожал плечами и ответил:
– Все равно лук обгорает.
Шампуры в сумерках расходились из его рук словно длинные пальцы. Он поместил их на мангал: с мяса капал шибкий сок, а угли отвечали немедленным шипением, кое-где от капавшего маринада занималось пламя, брат шурудил угли властно, нестеснительно – и пламя пропадало, – и где он научился обходиться с костром, думала Алена? Зажженная за спиной спираль коптила, в окнах старого бабушкиного дома отражались их фигуры и облачное низкое небо, налившееся свинцом, казалось, что вот-вот польет дождь, а стрижей под низким, сумеречным небом не было – только с перелеска сорвалась какая-то крупная птица, и звук застыл, и больше ничего не было слышно, кроме сипло нарывающего угля, – брат смотрел на нее внимательно, так внимательно, как когда он занимался шашлыком, Алена испугалась этой нарочитой пристальности и того, что она совсем не знала его: да, еще несколько лет назад они вместе играли в приставку в старом бабушкином доме, сидели плечом к плечу перед огромным телевизором, который выключался не сразу, а со вспышкой, что четырехконечной звездой расходилась с середины экрана, но теперь она не знала, что происходит у него в голове. Она отошла на шаг от него, оступилась и упала бы, если бы брат не подскочил к ней и не подхватил за вытянутую руку.
– Чего ты испугалась? Что я съем тебя вместо шашлыка?
– Не знаю.
– Ты такая счастливая, я тебе завидую, – вдруг сказал брат.
Алена ничего не ответила и задумалась: если она счастлива от одних мыслей о будущем, то, наверное, она счастлива не по-настоящему?
– Алена, Алена, а где Педру? – закричал мальчик, и ему тут же завторила девочка Ксюша:
– Он уже со своей Жоакиной?