Белый лежак под зонтом на косой трубке, под ногами белый ослепительный песок, и как ни смотри вперед на океан, он кажется бесконечным, войдешь в него и потеряешься, и потому дети, вместо того чтобы плавать, сидят рядом с ней и слушают очередную ее выдумку про двух петрушек, которых Алена измыслила от скуки неделю назад в Синтре, когда они осматривали причудливый замок, покрытый известковой лепниной: щеристые его горгульи, искривленные дымоходы, лакированные полы со знаками зодиака, огороженные тонкими столбами с протянутым между ними бордовым канатцем. В парке, прилегающем к замку, были разветвленные подземные ходы, и, спустившись по внутреннему ходу будто бы вделанной в землю башни, можно было выйти в грот с водопадом и небольшим озером, где на искусственных островах дремали утки, а затем, миновав скамьи, что поддерживали смирно сидящие мраморные тигры со злобно-забавными выражениями морд, выйти прямиком к замку, владельцем которого и был Педру. Тщедушный мальчик, наследник знатного португальского рода, был тайно влюблен в садовницу Жоакину, которая однажды потерялась среди подземных лабиринтов и проблуждала в них несколько дней, – и, когда Алена рассказывала о том, что Жоакина была в отчаянии, и что пищу ей приносили утки, и что никто не откликался на ее призывы, в глазах Артема стояло какое-то неправильное любопытство, тогда как Ксюша широко раскрывала глаза, хотя была старше мальчика и должна была перестать верить в эти истории, и так подробно переспрашивала о кормящих утках, что Алена была вынуждена показывать на своем примере, как они приносили еду Жоакине, зажимая во рту загодя заготовленный хлеб с хамоном и нелепо разговаривая, пока их отец толковал на причале о съеме лодки и, весело что-то крича, звал их к себе на помост, и Алена думала: «Как хорошо, что они сейчас выйдут в море», – потому что окончания истории Педру и Жоакины она не придумала, за исключением страшного сна Педру, который слышал похожий на птичьи вскрики зов, просыпался, а затем засыпал вновь и видел над головой исходящий стожарами потолок, а внизу небесную бездну, в которой лепестками камелий кружили ангельские вихри.
Они пробыли в Португалии уже две недели, объездили окрестности Лиссабона и доезжали до севера страны. Но именно сейчас, глядя на волнующийся океан, на взбуруненную воду с щедрой белой пеной, ужасом ощущая восторг оттого, что впереди нее лежат тысячи километров безбрежной воды, она почувствовала острый прилив счастья. Ее восхищало все: и полоса тени, проходившая по ее белым лодыжкам; и вдумчивые глаза Артема, который смотрел вдаль на отца как-то гневливо-необязательно; и легкий пушок на лице Ксюши, она загорела, волосы над ее губой выцвели и проявились; и порыв ветра с застывшей в вышине чайкой, которая что-то беззвучно кричала в океан, будто намереваясь преодолеть его одним махом; и собственный пупок, в который дул накануне Михаил, щекоча живот своими усами, и говорил несуразности о ее красоте; и что-то такое, что она ощущала давно в детстве, когда еще не вынуждена была быть собой и доказывать миру, чего она стоит, хоть в государственном винтовом ее самоощущении тоже было что-то приятное.
– Алена, пойдем, нас папа зовет! – закричала Ксюша и в матросском своем купальном костюме заспешила к отцу, тогда как ее брат остался на месте.
– Ну что, идем?
– Алена, а чем закончилась эта история? Она умерла от голода, да? – спросил с надеждой Артем.
А Алена, усмехнувшись, ответила:
– Жоакина не умерла, но она до сих пор в подземелье.
Мальчик возбужденно закивал головой и, вскидывая пятки, побежал по мокрому песку, а Алена вдруг почувствовала, что это ее дети, что, может быть, ее желание тащить на себе лямку взрослой женщины – какое-то дурное и она просто хочет быть собой, потому что счастье в этом и заключается, счастье – это возможность быть равновеликой себе, и пусть московские театры идут лесом, и все ее любви к мужчинам – тоже, потому что она хотела всегда ощутить нечто подобное – что возле тебя собрались твои дети, и вам хорошо вместе, и больше вам ничего не надо.