Уже в яхте – небольшой, осанистой, двухмачтовой с тремя поставленными парусами – они сидели вчетвером и смеялись тому, как ловко их капитан перебегал от носа к корме, кричал на своем португальском английском, который смахивал на рыночный турецкий: «Гут! гут!» – детям, которых учил рулить, а потом они все вместе ставили геннакер и стаксель, слышалось, как передний парус полощет, в лица летели обрывистые плески и пена, а уже у берега, потеряв всякую осторожность, Алена, задетая поперечиной гика, вдруг упала в воду. Вначале испуг полностью поглотил ее существо, а потом, немного успокоившись, увидев, как яхта поворачивает к ней, она замахала руками и попробовала плыть к яхте сама, но плыть в надутом оранжевом жилете было неудобно, и потому она попробовала расстегнуть его, ее накрыло волной – она снова обомлела от испуга, но ощущение бездонного счастья от него как будто стало острее и непереносимей. Когда ее подняли на борт, она в первую очередь обняла не Михаила, а детей, и, увидев в его глазах недоумение, сменившееся вспышкой радости, она подумала, что они будут всегда и это ощущение найденного счастья теперь не отстанет от нее – не то что запах полыни с пряных ладоней.
Вечером в их номере, в который надо было пройти мимо камелий, загребая лепестки в открытые сандалии, мимо опунций, на которых были вырезаны английские имена и год появления надписей, мимо отцветших глубоко-сиреневых жакаранд у самого входа в гостиницу из пяти домов, раскиданных по берегу, она долго ждала, когда дети лягут, а в номер из полуночного бара придет Михаил.
Она задремала, услышала, как дверь отворилась со стуком, первым делом подумала, как бы не проснулись дети в соседней комнате, а потом, слыша, как Михаил с чертыханьем освобождается от сандалий, тяжело сопя, улавливая его душный винный дух, его необъяснимую мужиковатость, хотя он был кандидатом наук, ощущая, как он присел на край кровати, она обвила ему живот руками, запричитала что-то нечленораздельное, заметив всегдашнее недоумение в глазах, стала целовать в невкусные губы и раздевать его, повалила на кровать и вне себя зашептала вдруг, что любит его и хочет от него детей, но, как только он освободился от ремня, Алена услышала над самым ухом:
– Нет, с детьми перебор… нет… нет.
Они пили таволговый чай, оставшийся еще от бабушки. Алена, опустив голову, брезгливо сдувала льнущие к губам засушенные листы. Федор был неспокоен, прислушивался к шорохам дома, к битью мух о стекло и говорил о своем будущем так лихорадочно, словно знал, что никакого будущего у него нет.
– А ты знала, что наш прадед погиб на войне в Польше?
– И?
– И что у нашей бабушки было три брака, и, случись все по-иному, мы могли бы вовсе не родиться, – он хлопнул по фотоальбому, который просматривала мама, когда у нее случалась дачная скука.
– И?
– Просто насколько мы случайные люди в мире, я не говорю, что наша Земля – песчинка в космосе, но все, что нам кажется важным, на деле ведь совсем несущественно.
– Например, то, что мы брат и сестра? – лениво сказала Алена и отпила из кружки.
– Например, то, что вечером к тебе приедут друзья, и мне находиться с вами будет как-то стыдно… то есть неловко.
Он выразительно посмотрел на нее, и что-то было в этом взгляде такое, что заставило ее опустить глаза на кружку и намеренно с оцинкованного ее края продолжить сдувать несуществующие чаинки и листки. За две недели, проведенные на даче, они стали как будто ближе: брат был умен для своих лет, да и она не чувствовала обыкновенного для старшей сестры превосходства. Наоборот, она часто спрашивала себя, почему он берет эти фотоальбомы, обкладывается книгами бабушки и жадно вычитывает в них жизнь, почему у него нет подружки, почему ей стало скучно за неделю почти полного одиночества, а ему хоть бы хны?
Он часто ходил на озеро, небрежно накидывая полотенце на плечо, ступая уверенно в резиновых тапках, в которых ремешок, перекинутый между большим и прилегающим к нему пальцем, то и дело выпрыгивал из подошвы. Он наклонялся, чтобы поправить его, и Алена жадно смотрела ему на живот, казалось, в нем не проступает ни одна лишняя складка – так он был совершенен, и чего только ее трогал этот живот?
Порой в сумеречных разговорах они набредали на какой-нибудь неловкий предмет и замолкали – тогда ночь наваливалась на них зычным электрическим дрожанием гаражного фонаря или уханьем далекой совы, или Федор говорил ей: «Вот летит спутник!» – и она отчаянно всматривалась в небо, как будто ей действительно было любопытно следить за горящей точкой в небе.