И от его нашептываний, от грубых прикосновений Алена вдруг обмякла, казалось, еще чуть-чуть, и она уступит, и сама мысль о невозможности крика сделает происходящее свершившимся, но Дмитрий вдруг стал стягивать с нее джинсы, застежка зацепилась за футболку, послышался звук надрыва ткани, и резкая боль пронзила бедро, теперь как будто Алена очнулась и громко закричала, так что Дмитрий, принявшийся целовать ей зазор между пупком и резинкой белья, опешил, поднял голову и как-то деловито сказал:
– Ты что, совсем дура?
На пороге показался Константин с сигаретой, зажатой в трех пальцах, и, оглядев их, сказал как ни в чем не бывало:
– А я думал, что уже можно! Давай, Димон, старайся лучше!
Алена снова закричала, и в то же мгновение вновь открывшаяся дверь сшибла с ног Константина, он повалился в книжный шкаф вперед головой, послышался звон стекла. Алена увидела перед собой недоуменный взгляд Дмитрия, и вот он уже валяется на ковре, и только потом слух Алены догоняют звук разбитой бутылки и крики Дмитрия, который ползает в осколках хрусткого стекла:
– А-а-а-а! Убил, суч-а-а-а-я тва-а-а-арь!
Брат обошел диван, взял ее за руку и спросил отрывисто:
– Все в порядке? Он тебе ничего не успел сделать? Ничего?
Алена ошарашенно взглянула на него, ничего не понимая, захлопала глазами:
– Это ты? Это ты? Они сказали, что разберутся с тобой…
И крупные слезы полились у нее из глаз и, падая, горячо обожгли ее голые ноги.
– Зачем ты мне все это рассказываешь? – хмуро спросил Посмелов, снял очки и потер переносицу. – Хочешь, чтобы я простил и принял тебя такой, какая ты есть? Или это была попытка обосновать то, что ты меняешь мужчин как перчатки, из-за попытки изнасилования в детстве?
Как она была зла на него, этот старческий кадык, подпалины седины в волосах, какая-то корявость облика: и желваки на лице, и огромные, распухшие суставы пальцев, – он старше ее почти на два десятилетия, она его уже не любит, и все-таки при расставании ей необходимо рассказать всю правду о себе, как будто за предыдущие полгода он так и не разобрался в ней, и вот теперь она уходит от него к Михаилу – и гори все пропадом! – и его почти отеческое пошлепывание по бедрам, и вздох, когда она ему говорит, не заняться ли им чем-нибудь нехорошим, она чувствует стыд, а потом злобу, не за обнаженное тело, а за обнаженную чувственность. Впервые на ее памяти мужчина высмеивает секс, высмеивает невозможность ее удовлетворить, и в этом высмеивании нет оправдания ни на гран, наоборот – он не опускается до самооправдания, потому что ему до нее нет никакого дела, потому что она его любила, а он любил только прошедшее время, и лишь такое, что имело отношение к нему одному.
Она закрыла глаза и, выдохнув, попыталась успокоиться. Все в нем раздражало ее, квартира, в которой у них столько месяцев происходила тягомотная близость, казалась выплеснутой из него душой: вот огромные шкафы с корешками книг, с вытертой позолотой букв, берешь их в руки, листаешь – и чувствуешь запах читанности, запах скисшего ума; двойные двери, оставшиеся с шестидесятых годов, на них висели шторки цвета заветрившегося арбуза; ветхий паркет, стоит ступить на него, как пол поет, и высокие потолки с лепниной вокруг худо-бедной люстры под минимализм, так не шедшей ко всему остальному, – пускай уж лучше бы она была безвкусной, полной стеклянных подвесок, кладущих скорые белые отсветы по потолку.
– Или что? Я просто не понимаю, как мне к этому относиться. Никогда не рассказывай мужчинам об изнасилованиях, если не хочешь оскорбить их, заставить их почувствовать себя бессильными. Но тебя не изнасиловали ведь? Значит, эта история о твоем брате? О том, какой он герой, что спас тебя? Ты бы лучше о нем рассказала, а не об этом ужасе.
Высказав это, он снова надел на переносицу очки. Алене захотелось плюнуть ему в лицо.
– Мне нечего рассказать о брате.
– Я бы рад был с ним познакомиться, – сказал Посмелов, удивленно разглядывая лицо Алены. Никогда прежде ей не попадались настолько бесчувственные мужчины. Она была обижена за резонерствующий отпор, а он действительно удивлялся тому, что она злится на него.
– К счастью, – сказала Алена, – это невозможно. Время пошло вспять.
Посмелов усмехнулся и попытался протянуть руку к ней и по-отечески погладить волосы. Алена нервически отпрянула от него.
– В чем дело? – спросил еще более удивленный Посмелов.