Он совсем ничего не понимает? Совсем ничего? Зачем ему тогда лишние двадцать лет жизни? Лежа в постели, он то и дело говорил, что жизнь его прожита вхолостую, что у него есть двое сыновей, но они совсем не радуют его, что вообще дети – это самая ошибочная иллюзия вечности из всех возможных, и это было последним, что она хотела услышать после близости с мужчиной. Она делала из пододеяльника головы драконов и лошадей и вспоминала, как в детстве ей казалось, что можно быть сразу королевой красоты и главой лаборатории, в которой разрабатывают лекарство от рака, а потом ее изберут правительницей за общие заслуги, и, убегая от подопытных мышей к заседанию с министрами, она сделает мир лучше, – под это извечное «бу-бу-бу, почему в девяносто шестом году я не окончил аспирантуры», – и так всякий раз, исповедь неудачника большого ума, но средних способностей – настоящий бич образованных мужчин, и все-таки она не уходила от Посмелова, а не уходила потому, что с ним было доверительно в постели – доверительно до тех пор, пока он не заводил шарманку об упущенной жизни. И когда он выговаривался, она вставала и шла в душ, тяжело скрипя паркетом, касаясь щучьих хвостов, стоявших в углу у балконной двери, растрескавшейся буквами невиданного языка, – и ей казалось, что на кончиках листьев была пыль, что здесь повсюду пыль. А мужчина возраста ее отца недовольно кряхтел в постели – это последнее, что она слышала, заходя в ванную и закрывая дверь на половину полотенца, потому что ему было недосуг починить шпингалет в ванной, и все-таки, несмотря на общую ветхость Посмелова и его жилища, она его любила какой-то ученической любовью, как не любила уже давно никого. Посмелов устроил ее в подвед, курировавший московские театры, Посмелов вытащил ее из трясины самогрызения, что одолевало ее после нескольких романов, о которых не хотелось вспоминать, и Посмелов же познакомил ее с Михаилом. И сказка их была бы вечной, если бы не прием в индийском посольстве, куда он пригласил с собой Алену.
Ей представлялось, что женщины там будут одеты в вечерние платья или в цветастые шелковые сари и по их запястьям будут ползти медные змейки и виться бронзовые стебли, что мужчины будут в тюрбанах и жилетках на индийский лад и разговоры там будут вестись самые утонченные. Заранее она робела от собственной ограниченности, оттого, что груз ею пережитого был тяжелее мыслей, ею продуманных. Но в зале приема оказалось пыльно, поколыхивался индийский флаг, истершийся по краю, колесо Дхармы бессильно застыло на нем, скучный посол, одетый в пару, переминался на кафедре с ноги на ногу и что-то читал с листка по-английски с акцентом, превосходившим всякое понимание. Затем выступали доктора наук, то и дело извинявшиеся за то, что они говорят по-русски, а не на хинди или по-английски, несколько слов сказал и Посмелов – в своей обыкновенной манере, – будто его никто не звал, а он взял и пришел на прием с намерением всем испортить вечер.
По общему оживлению Алена поняла, что главная часть приема – это фуршет, к столам, накрытым белыми скатертями, выстроилась голодная очередь. Двое официантов высокомерно переглядывались между собой у столика с кофейниками и огромным жестяным нагревателем воды, они наливали кофе или показывали, как работает вентиль нагревателя, только если к ним обращались. В плетеных корзинах блестели чайные пакетики. Чуть поодаль стояли пустые бокалы, полные – были уже разобраны. Посмелов то и дело здоровался с кем-то за руку, не представляя незнакомых старцев Алене, и наконец, попросив подержать Алену его бокал, ушел с каким-то индийцем в зал приема, а она стояла в очереди, возбужденной от предвкушения жюльена и куриного шашлыка на деревянной палке, и чувствовала себя полной дурой – в лучшем своем газовом платье, с наколкой в виде жабы, нацепленной на грудь. Вдруг она услышала в толпе перед собой:
– Знаете, кто таков?
Бородатый мужчина сказал что-то нечленораздельное, и в ответ послышалось имя Посмелова.
– А, это тот, который по части студенток?