К разговору присоединился кто-то третий, раздался плотоядный смешок, и Алена узнала, как Посмелова уволили из университета за отношения со студенткой, и она поняла, что потом эта студентка родила ему сына, чей снимок был заключен в межстеколье серванта – не Посмеловым, а его умершей матерью, но после ее смерти он мог бы и переменить обстановку, ведь не раз, раздеваясь перед Посмеловым, она бросала взгляд на этого мальчика – совсем на него непохожего – и вспоминала собственное детство. Бокал остался стоять на белой скатерти, а Алена, как была в платье, выбежала во внутренний двор посольства. Там ее нагнал Посмелов и спросил: «В чем дело?» – взял крепко за плечи и поцеловал среди вьюги, среди трепетавших на ветру треугольных флажков, – тогда ему удалось заглушить ее нелюбовь, но сейчас слишком поздно. С того дня Алена стала постоянно думать о прошлом, из которого ему не суждено было выбраться. Слишком в нем много было неудач, слишком много того, что невозможно было забыть, если он всегда хотел оставаться желчным мужчиной средних лет, чьи способности и театральные жалобы на жизнь располагали к нему женщин.
Брат вынес их двоих за ворота, Алена помогала держать Дмитрия за ноги, ко второму же она не захотела прикасаться. Оба дышали, но были оглушены, на голове Константина в отсвете дворового фонаря темнела багровая кровь, Алена так и не поняла, что именно брат ему рассек: то ли темя, то ли затылок. Тот охал, когда Федор нес его, обхватив сзади за подмышки, и ноги его мягко стукались о бетонные плиты дорожки. Потом брат вызвал такси, и, когда оно приехало, он минут десять препирался с водителем, наконец с возбужденным лицом вбежал на кухню, порылся в шкафах и выбежал обратно за ворота. Пахло сыростью, жужжание комнатных комаров казалось внушительным, а когда какой-то жук упал со стекла на подоконник, Алена с испугом подумала, что возвращаются они.
Ей было стыдно, что брат ее видел в таком положении, и больше всего ей было стыдно за то, что он видел ее оголенные ноги, ей хотелось сказать, что она чиста, ничего не было и он успел вовремя, что если бы не он… Бражник бился о включенный ночник, он упорно желал смерти, и Алена приглушила свет. Переживая несчастье, она хотела, чтобы даже насекомые не умирали в ту ночь.
Брат вернулся в гостиную с веником и совком в руках и с удивлением взглянул на Алену, как будто ее не должно было быть здесь.
– Они уехали?
– Уехали, но, видимо, на электричке.
Алена почувствовала, как ноги отделяются от ее туловища и летят, распадаясь на кости и сухожилия, в тартарары.
– То есть? Они могут быть здесь?
– Они очнулись до приезда таксиста. Никаких следов я не обнаружил, так что, скорее всего, они отлежались и пошли на станцию.
– А сейчас вообще ходят поезда?
Брат ничего не ответил и стал громко ворошить веником осколки стекла, ей показалось, намеренно громко, а потом с неохотой сгреб их в совок. Ей стало не по себе. И ладно она, но теперь она втянула в это брата, что мешает им покалечить его, что мешает им вернуться, перепрыгнуть стену или пролезть через забор с соседним участком. Или дождаться рассвета? И прийти к ним спящим?
Алена в беспокойстве встала с дивана и подошла к брату, он поднял на нее глаза, затем внезапно она обхватила его руками так сильно, что тот не мог подвинуться и выронил из руки совок, раззвеневшийся стеклом. Федор гладил ее по волосам, по щеке, и от этих прикосновений, оттого, что ничего еще не миновало, она вдруг расплакалась и, не сдерживаясь, запричитала. Ее бил озноб, ей казалось, что они точно не переживут этой ночи, и она все твердила: «Они вернутся-вернутся-вернутся». Сначала ей было гадко от себя, потому что старшая сестра не должна себя вести так, а потом, всхлипывая все глубже, все больше унижаясь перед братом – хотя куда уже больше? – она находила какую-то успокоенность в монотонности этого «вернутся», как будто они действительно вернулись, а брат спас ее во второй раз, и выговариваемость несчастья действовала на нее успокаивающе-зачарованно, как притопывание заклинателя на змею.
Когда она все-таки отпустила его, брат закончил уборку и расстелил диван, на котором едва не изнасиловали Алену.
– Ты хочешь, чтобы я спала здесь? Может быть, пойти на веранду?
Федор пожал плечами и ушел расставлять раскладушки. Пока он ходил по дому, Алена попробовала собрать мысли воедино, но ничего не выходило. Вот, значит, что такое любовь между мужчиной и женщиной? Любопытно, им стыдно? Или Дмитрий сожалеет о произошедшем? Но зачем он тогда приехал с другом? Разве она давала ему хоть какой-то повод? Федор вошел, неся на вытянутых руках одеяла, поверх которых лежало укороченное ружье отца.
– Зачем оно нам?
– Попугать, ведь они действительно могут вернуться за тем, что здесь оставили, – ответил Федор и подбородком указал на прислоненный к шкафу магнитофон.