Тварь слушает меня, склонив набок уродливую голову, всю в старых шрамах. Батюшки, сколько же раз её пытались убить? Даже не хочу гадать, что стало с теми, кто попытался это сделать и не смог. Нет, я не буду повторять их ошибок. С тварью мне не справиться – даже в таком, истощённом и полуживом состоянии она сильнее меня. Значит, попытаемся договориться – вроде бы она… или он… или вообще – оно… проявляет некоторые признаки вменяемости. Может быть, и вправду сможет вывести меня отсюда? Главное – ребят найти, а там видно будет. И вообще – нечего бедняге сидеть в этом жутком месте, да и подкормить и подлечить его надо. А подлечить без посоха я его точно не смогу…
Пока я таким образом раздумывал, тварюшка привалилась ко мне, продолжая требовательно заглядывать в глаза и горестно поскуливать. Я же лихорадочно обшаривал карманы рубахи, надеясь, что там сыщется что-нибудь съестное. Не хотелось бы, чтобы тварюшка начал проявлять ко мне гастрономический интерес. А то смешно как-то получится – Слышащий героически помер в зубах неведомой зверушки из Проклятых земель.
К счастью, в одном из карманов находится горсть сушёных ягод, слипшихся в комок, и кусок чёрствой лепёшки. Оп-па, откуда такое богатство? Никогда не замечал за собой привычки кусочничать… Или это Фелькины происки? Неважно, главное вовремя.
Я протягиваю тварюшке комок слипшихся ягод, она хватает его пальцами, совершенно по-человечески запихивает за щёку и начинает счастливо причмокивать. А потом совершенно неожиданно высовывает язык и робко лижет меня в щёку. С ума сойти!
Я в ответ глажу тварь по уродливой морде и говорю:
- Ну, вот, молодец, молодец… А теперь я встану, и ты покажешь мне, как отсюда выбраться. Мы найдём моих друзей, и они дадут тебе вкусненького… Они тебя не обидят, правда-правда…
Я потом ещё что-то говорю, что-то мягкое и успокоительное… Этому нехитрому приёмчику научил меня конюх Герыч из той самой конноспортивной школы, который в лошадях, да и не только, разбирался, как Бог, и мог любую злобную и неуживчивую тварь превратить в понятливого и ласкового питомца.
«Думаешь, только ты лошадь боишься? – вспомнился хрипловатый басок. – Да лошадь сама тебя опасается – она животное чувствительное, её успокоить надо… Нельзя кричать, нельзя бояться… Главное – говори-говори, неважно даже что, только чтобы голос был добрый и тон спокойный… Не пугай, приучай к себе… Битьём да угрозами ты только озлобишь животное, оно тебе из страха подчиняться будет, а надо - чтоб из любви… Любая живая тварь должна из любви подчиняться – только так…»
Вот и продолжаю говорить – как здесь темно и страшно и как, наверное, плохо в этом лабиринте одному, и что нужно непременно отсюда выйти, что всё будет хорошо… А ещё я осторожно глажу и почёсываю уродливую морду, и тварь жмурится от удовольствия, а когда я встаю, вновь начинает обиженно хныкать.
- Малыш… - мягко говорю я. – Я не могу здесь остаться. Но ты можешь пойти с нами, правда. Мы позаботимся о тебе…
Тварь грустно, совершенно по-человечески вздыхает, а потом обходит меня и, мотнув головой, словно приглашая, трусит вперёд.
Я иду следом, стараясь не отстать, под ногами что-то противно чавкает, ход то сужается, то расширяется, петляет, становится всё более мерзким. Но я продолжаю упрямо идти вперёд. Почему-то я верю, что это странное создание и впрямь может вывести меня на поверхность.
Но вдруг тварь жалобно скулит, отпрыгивает назад и прячется за меня, едва не сбив с ног. Я чувствую, что она дрожит и понимаю, что к нам приближается что-то очень плохое. Я вытаскиваю нож и говорю дрожащей тварюшке:
- Ты не бойся. Я тебя в обиду не дам.
Конечно, это сплошная бравада, но когда я произношу эти слова, мне вдруг становится легче.
Между тем я слышу странные звуки, напоминающие чмоканье и шлёпанье одновременно. Словно к нам навстречу шлёпает кто-то, обутый в ласты. Вот же блин… Каково чудовище, которого боится другое чудовище?
Очень скоро я получаю ответ на этот вопрос. В тоннеле становится немного светлее, но свет это неживой, синеватый, как дежурная лампочка в морге. И в этом неверном свете я различаю несколько фигур, выглядящих, на первый взгляд, вполне по-человечески.
Однако, когда они приближаются, я вижу, что первый взгляд неверен. Это не люди. Это статуи… Точнее, големы, сделанные из жидкой грязи, которой чья-то злая сила придала антропоморфную форму. Грубое подобие лиц, чудовищно раздутые, толстые фигуры, ошмётки жидкой грязи, срывавшиеся с големов при каждом шаге… Выглядело это настолько омерзительно, что меня затошнило.
Големы остановились в двух шагах от меня, и один из них открыл рот, заговорив грубым, воющим голосом:
- Ты ведь хочешь выйти отсюда, человек? Мы пропустим тебя… Мы не сделаем тебе ничего плохого… Нам нужна только эта тварь… нам нужно её добить… Оставь её… уходи, мы пропустим тебя…
