– А бедный Серёга сейчас в ментовке, – вроде как невпопад произнёс Вадик.
Но, оказывается, вполне «впопад».
– Серёгу тоже жалко, – потёрла глаза Светка. – Наверно, бьют его. С него же взять нечего, так хоть побить.
– А нечего чужие машины крушить.
– Да у Серёги вашего вообще крыша едет, как только нажрётся, – подытожил Костян.
– Да хрен с ним!
Все разговоры в этой комнате были обильно приправлены матом. Не «для связи слов», а просто как некое дерьмо, в котором плавали остальные слова.
Я – не люблю мата. Мать меня так приучила.
Светка уже в открытую лезла к Костику, Танька с Вадиком начали танцевать посреди комнаты, стараясь делать движения понеприличнее, если можно так выразиться.
Танцевали под попсу. Под дремучую столетнюю попсу.
Потом Вадик вернулся к столу, чтобы налить. Я прикрыл свой стакан ладонью.
– А ты чего не пьёшь? – спросил у меня Вадик.
– Да у меня такие таблетки, с которыми алкоголь вызывает разные осложнения.
Зря я произносил такую длинную фразу. Вадик не услышал и двух первых слов. Я посмотрел на часы. Прошёл примерно час, как я в гостях.
Ну что ж. Выход в свет можно считать законченным.
И в принципе удавшимся.
– Танька! Эй!
Я едва докричался до танцующей соседки. А ведь она – симпатичная девчонка. Вся эта жизнь, конечно, уже оставила отпечаток на её лице, но не смогла ещё полностью стереть ни больших серо-голубых глаз, ни пухлости губ.
– Танька, отвези меня домой! – перекрикивая попсу, прокричал я ей в ухо.
– Да ты чо! Ещё погуляй!
– Нет, мне надо!
– Ну, ладно! Давай! Эй! Мы пошли! Олежка уходит!
Мне вяло махнули.
И коляска выкатилась на лестничную площадку.
Воздух на лестничной площадке показался мне чистым воздухом с какого-нибудь морского побережья.
– Танька, стой!
– Чего?
Наверно, это картина Репина «Приплыли».
Инвалид в коляске и пьяная сиротка, ведущая непонятно какую жизнь. Или – понятно какую.
– Танька, тебе не противно это всё?
Как ни странно, Танька поняла. Она обошла вокруг коляски и села передо мной на корточки. А потом встала на одно колено. Поставила локоть на колено и оперлась подбородком на ладонь. Серо-синие большие глаза смотрели на меня снизу вверх.
– Предложи что-нибудь другое, – сказала Танька. – Только не мыть полы в супермаркете.
– От перемены мест слагаемых сумма не меняется… – вздохнул я. – Согласен. Хотя что-то в этом есть.
– Ха! Типа того. И потом… Может, мне не нравится, но я по-другому не умею. Я не знаю как. И я… я… я не люблю, когда лезут мне в душу. Когда мне нотации читают. Я этих нотаций наслушалась – через глаза и через уши. Будь такой, будь сякой. Будь правильной потому, что это – правильно. Будь хорошей потому, что это хорошо. А сами не видят, как в детдоме девочек трахают с двенадцати лет. Или даже раньше. Сами – издеваются. Ничего нельзя поменять. Понимаешь?
– Понимаю. Гадость и враньё.
– Да. Нотации мне сейчас может читать только твоя мать.
– Почему? – спросил я.
Тут Танька засмеялась:
– Потому, что твоя мать хотя бы двести рублей даст. А другие хотят в душу влезть, а даже ста рублей не дадут.
Я не стал акцентировать внимание на противоречиях в Танькиных словах. Например, касаемо социальной службы. Они тоже имели право учить Таньку, как жить. Почему? Потому что квартиру дали, в квартиру что-то поставили, продукты дают.
Но в душу войти не могут.
Строго говоря, и в самом детдоме Танька выросла на всём готовом.
Противоречие за противоречием.
– Я тоже не люблю, когда мне лезут в душу, – медленно проговорил я. – Но надо же делать какие-то попытки. Вот мне что – лечь и лежать? Или квасить, чтоб ничего не чувствовать?
– Тебе – нет, – ни минуты не сомневаясь, отреагировала Танька.
– А чем ты от меня отличаешься?
Вот тут Танька задумалась на секунду. Но только – на секунду.
– Отличаюсь. И отстань.
– Отстать – легче всего.
– Ну и отстань. Думаешь, детдом – это хорошо? Лучше в детдоме, чем тебе? – Танька показала глазами на инвалидное кресло.
– Не знаю, в детдоме жить не пробовал, – ответил я. – Но считать себя всеми обиженным – одинаково.
Танька встала с колена. Сделала пару движений рукой – типа, отряхнулась.
– Не пробовал в детдоме жить – и не надо.
– Вы потому и кучкуетесь? – спросил я.
– Остальные – люди с другой планеты.
– Ну да, – подхватил я. – Пока построишь ракету, пока изобретёшь топливо. Пока подготовишься, пока заправишься… Жизни не хватит долететь. Но вы и сами не делаете попыток перебраться куда-нибудь ещё.
– Ты прав. Почти никто ничего не делает. Но если бы тебя не шандарахнуло, разве ты бы ко мне в гости пошёл? То есть поехал бы?
Она права. Не пошёл бы.
– Я теперь – человек с третьей планеты, – честно ответил я.
– Типа того. Наверно, третья планета поближе к нам.
Танька снова засмеялась.
– Ладно, давай. Пока. С Новым годом! Наступающим. Я пошла.
Инопланетянка Танька нажала кнопку звонка нашей квартиры.
– Пока, – помахал я рукой. – С новым счастьем!
На пороге стояла мама.
Мамы частенько перебираются с нами с планеты на планету. Иногда и ползком.
Я переместился с коляски на кровать. Болела спина, подёргивало ноги.
– Есть хочешь? – спросила мама.
