– А давайте – за новое счастье. Пусть всё плохое останется в старом году, а в новом будет только всё хорошее. Ура!
Бдзынь! Бдзынь!
Красивый звон. Уж очень мне больно, поэтому я и не смог выжать из себя ничего более оригинального, чем «новое счастье».
Ещё минут двадцать ничего не значащего трёпа, и мои друзья наконец ушли. Боль в плече и в ноге отпустила, а вот поясница словно разламывалась.
Я еле дотерпел. Сжал второй кулак как мог.
Наверно, это хорошо. В смысле – боль в пояснице. Это значит, что болевой пояс спускается ещё ниже.
Но как же больно…
Мои друзья покинули наш дом с обещаниями приходить часто. Наверно, они уходили с сознанием выполненного долга. А как же – посетили больного. Прикованного к постели.
Они ушли. Больной остался.
Больному так хотелось завыть! Но поясницу ломило. Пришлось приступить к действиям по «выживанию тела». По инструкции.
– Ма, поставь мне катетер, – попросил я, когда праздник жизни закончился. – Так схватило поясницу, что я сам не могу. Может, вечером я сам попытаюсь…
– Поясницу? – переспросила мать.
– Ага.
– Так это же хорошо!
– Ага.
– Видишь, и друзья твои пришли!
– Ага.
– А ты переживал.
– Ага.
На журнальном столике поблёскивали хрустальные бокалы. Там же – остатки недоеденного торта и грязные тарелки.
Из маминой комнаты слышался телевизор. Мужской хор выводил: «Вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он. Бом-бом-бом…»
Нормальная новогодняя песня.
Больно. Мне очень, очень больно.
– Сынок…
Мама хочет поговорить со мной. После всех процедур она выключила у себя телевизор и присела рядом.
Мама всё чувствует. В принципе мне тоже хочется поговорить, но я не хочу лишний раз травить душу. Кроме того, боль мешает мне сосредоточиться.
– Ма, не надо.
– Сынок, не расстраивайся.
– Ха!
– Сынок, у меня сил нет смотреть на тебя. Как ты мучишься… Сынок, я бы сама за тебя легла…
– Ма, перестань.
– Разве они могут понять, каково тебе… Они… они…
Мамино лицо кривится, кривится… Она закрывает лицо руками. Не выдерживает и выскакивает из комнаты. Мама плачет.
Плачу и я. Не вою, а плачу. У меня нет сил выть. Друзья вынули из меня силы, и я лежу распластанный.
Друзья… Разве это друзья? Что такое друзья – вообще? До какого предела человек тебе ещё друг, а с какого – уже ничто?
И ты для него – тоже ничто. Или не́что, лежащее где-то на задворках жизни?
Существуют ли друзья как таковые? Они есть в природе или их нет? Или есть просто некоторое «кучкование» по интересам?
Выпал – до свидания. Прощай.
Я знаю сейчас одно: друзей нет. По крайней мере, у меня.
Я плачу, размазывая слёзы по щекам. Мне себя жалко.
Мне так жалко себя… своих полускрюченных пальцев на руках, своих безжизненных ног, худых, как палки. Мне всё время больно, так или иначе. А сейчас – особенно. Меня достаёт спастика, я выдавливаю из себя мочу, мне ставят клизму.
Я не могу дойти даже до туалета. Я не могу принять ванну, так как мама не сможет достать меня из неё. Я не…
Не, не, не…
Меня просто нет, потому что я ничего не могу и мне ничего не светит впереди.
Да за что же мне всё это?
Да почему? Почему я?
Стихи – вещь непредсказуемая.
Почему так больно? Не в душе – физически! Но и в душе тоже творится что-то невообразимое. Ха!
Я успел ещё вбить стихи в комп, без пробелов и знаков препинания, через боль, размазывая слёзы.
Кто придумал этот дурацкий Новый год, эти посещения больных на дому? Эти долбаные торты и дурацкое шампанское?
Кто придумал тосты про «новое счастье»?
Я плакал долго. Видимо, мама тоже. В нашей квартире тишина… Аж хочется сказать: «как на кладбище».
Тишину нарушил звонок в дверь.
Нет, сегодняшний день – не для слабонервных. Скорее бы закончился этот день вместе с этим дурацким и страшным годом.
Ну, кто ещё? Кому ещё охота поиздеваться над инвалидом?
Через закрытую дверь я не услышал голоса пришедшего. Но почти сразу понял, кто пришёл, когда мать стукнула в дверь:
– Сынок, к тебе можно? Тут пришёл…
– Что ему от меня надо?
Я не выдержу!
– Понимаешь, я сама обмолвилась, что ты не можешь искупаться как следует, так как я тебя не могу из ванны вытащить. Вот он пришёл… помочь. Ну и с Новым годом поздравить. Но если ты не хочешь… Если ты не хочешь, он уйдёт…
Во мне всё вмиг закипело. Я превратился в чайник, с которого вот-вот сорвёт крышку.
Ишь, припёрся! Помощничек!
Но вдруг «крышка осела». Я остыл. И прокричал через дверь:
– Ну, пусть тащит! Если ему так хочется!
Пусть тащит… Надо смыть с себя этот ужасный год. Скорее, скорее…
– Набирай воду, ма!
