Я смотрел эти сериалы с начала, с середины и с конца. Я опустился до того, что смотрел ток-шоу с дебильными подставными героями, с молодящимися до отвращения старыми артистами, с записными «звёздами» всех рангов и мастей.
Я смотрел на фальшивую радость и подставное горе. Мне было всё равно, что я смотрю.
Я смотрел это всё и не смотрел. Оно мелькало передо мной, но это был не я.
В голове стучало: «Четыре года, пять лет, девять лет…»
Срок. Тюрьма. Без всякого УДО – условно-досрочного освобождения.
Кого я убил, кого я ограбил в «особо крупных размерах», что получил такой жестокий приговор?
Я больше не хотел в ванну. Я ничего не хотел. У меня снова появился пролежень. Но я не чувствовал его…
Во время боли сон мой был коротким, часто с кошмарами. А сейчас я спал много и часто. Спал, спал, спал. Сон очень редко приносил облегчение. Иногда я даже не понимал, сплю или нет. Иногда меня обступало что-то вроде галлюцинаций. Какие-то куски из моей жизни, исковерканные, угрожающие. Там, во сне, я начинал кричать сам себе: «Проснись! Просыпайся скорее! Это сон!»
Я бил себя во сне по щекам, заставляя проснуться. После этого долго лежал, глядя в потолок. Ночь ли, день ли… Всё равно.
Мама… Сначала она радовалась, что препараты действуют и я больше не мучаюсь. Потом…
Мама всё понимала. Она прочитала все инструкции к препаратам. А я их прочёл, только когда начал приходить в себя.
Мама пыталась как-то растормошить меня.
– Сынок, может, чего-то вкусненького хочешь?
– Нет.
– Сынок, может, оденешься да возле окошка посидишь? Там уже весна начинается…
– Нет.
– Сынок, ты бы хоть на тренажёре позанимался!
– Нет.
– Сынок, раньше ты три раза в неделю купался, а сейчас уже неделя на исходе. Позвонить отцу?
– Нет.
– Может, друзьям твоим позвонить?
– У меня нет друзей.
– Сынок…
Мать уже давно превратилась в тень. Странно – я это видел, но в моём сердце вдруг образовалось что-то вроде пустоты.
Я смотрел, видел, но ничего не чувствовал. Не только мать не чувствовал, но и себя самого.
Я словно бы улетал вдаль от этого тела, лежащего на кровати, и наблюдал его откуда-то из далёкого далека.
Какое мне дело до этого тела…
Искорка… две строки… Но дальше ничего. Какое мне дело до этих строчек?
Это были единственные строчки, которые вышиблись из меня за февраль, март, апрель… За те три месяца, что я принимал коктейль из двух обезболивающих препаратов.
Два препарата преподали мне наглядный урок того, что за всё в этом мире приходится платить.
За то, что я перестал мучиться от боли, я заплатил своими мозгами. А ведь я ими так дорожил! Я раньше даже не пил алкоголя, чтобы сохранить то единственное, что у меня оставалось нетронутым болезнью! Смешно…
И вот – на́ тебе. Чего боялись – то и получили. За что боролись – на то и напоролись.
Ничего себе, альтернативочка – мучиться от невыносимой боли или лежать с задурённой головой. Не пожелаешь и врагу.
Но боль…
Нет!
Только не боль! Не возврат к боли! Нет! Нет!
У нас дома сначала шёл ремонт. Вернее, шла переделка туалета и ванны. Но я не мог радоваться этому. Я перестал радоваться чему бы то ни было.
Мне не хотелось пересаживаться на коляску. Мне не хотелось в ванну. Я с трудом переносил даже умывание.
К матери приходили какие-то люди. Ко мне приходили какие-то врачи. Как я понял, были среди них и специалисты типа психотерапевта или психиатра.
Последний влетел ко мне эдаким бодрячком. Кругленький, румяный, крепенький. Прямо как в плохом американском фильме:
– Не хочешь ли ты обсудить со мной свои проблемы?
А у самого в глазах светится: «Ах, как я хорошо позавтракал! Ах, как я вчера хорошо поужинал и прекрасно провёл ночь!» И главное: «На фига я припёрся к этой развалине?»
Мне ничего не оставалось, как ответить бодрячку:
– Нет.
– Но ты ведь понимаешь, что если ты не раскроешь проблему, если ты не вскроешь её, как гнойник, она будет давить тебя, и тебе будет только хуже?
– Что вы знаете про «хуже»? Хуже чего?
– Ты просто расскажи мне, что тебя тревожит. И мы с тобой…
– Не хочу.
(Что может быть общего у «нас с тобой»?)
– Но…
– Не хочу.
– Может, мы попросим маму выйти из комнаты?
– И вы тогда спросите, «стоит» у меня или нет? Можете спрашивать. Мне мама не мешает.
– Но…
Бодрячок несколько засмущался. Видимо, это он и хотел спросить.
Беспроигрышный вариант.
