Который может, между прочим, ошибиться ещё раз. И ещё раз.
«Эх, раз, ещё раз, ещё много, много раз!»
Ха, я торгуюсь?
Вот уж не замечал за собой жмотства!
Если я прощу отца, мне, кроме всего прочего, надо будет научиться перестать его ненавидеть. Да, я буду жить без своей привычной обиды, переходящей в ненависть.
Я останусь без своей привычной ненависти.
Вместо этого – что? Мне пока неясно.
Гм… Простить отца… Простить отца – значит что-то сдвинуть в себе…
Но как же тяжело это сделать…
Это – как вставить в тренажёр парализованную ногу и нажать на кнопку.
Крутись.
Крутись!
Крутись!!
Папа! Я тебя прощаю! Папа! Я понял!
Прощая тебя, я должен отказаться от чего-то в себе. От чего-то пусть и не очень хорошего, но от своего, привычного. Трудно и старую любимую футболку выкинуть, не то что кусок из своего сердца. Компот из привычных мыслей, привычных чувств! Прощай!
Прощай, компот!
Я выпил тебя, выпил – до дна, а косточки от ягод выбросил в унитаз.
И мне легко.
Вместо ненависти – понимание. Прощение. Вот оно как, оказывается! Вот что ты такое – прощение!
Сладкое слово – прощение…
Я прощаю тебя не почему-то, не за что-то, а просто прощаю, как человек человека. Такого же, как я. Мне надоело ненавидеть. Я хочу только любить.
И всё…
Ну, прямо как груз в гору тащил… А дотащил – и полегчало. Лежу теперь на горе, смотрю в небо и пот вытираю со лба.
Или нет… Как будто прыгнул с незнакомой скалы. И вынырнул. Вынырнул! Новенький, чистенький.
Ну, как-то так…
Я не считал, сколько раз священник помазывал меня маслом. Но его молитва закончилась примерно в то самое время, когда я выныривал после мысленного прыжка с незнакомой мысленной скалы.
Священник говорил ещё что-то, крестил нас с мамой. Мама что-то отвечала ему. За окном было совсем темно.
Да, прошло не двадцать минут. А три часа. Или четыре. И двадцать минут. Или тридцать.
Наконец священник ушёл.
А я… Я лежал и боялся расплескать то чувство, которое появилось во мне как бы помимо моей воли.
Мама заглянула в комнату:
– Мы с тобой сегодня ужин пропустили. Может, принести тебе бутерброд?
Наконец я пошевелился. Но чуть-чуть.
Я понял, что со мной.
Я пропустил не только ужин, но и время приёма таблеток. Время приёма моего коктейля из двух почти наркотических препаратов.
Я не принял таблетки, но у меня ничего не болело!
Не болело!
Не болело!
По всей нижней части тела распространилось такое лёгкое чувство, которое появляется, когда отсидишь ногу. По телу ползли мурашки. Но это чувство оставалось именно лёгким и даже приятным.
Мне показалось, что моё тело опустили в газировку.
Я боялся пошевелиться.
Я боялся, что если пошевелюсь, вся газировка в мгновение ока улетучится, и вместо неё снова оскалит свои зубы боль, чтобы вцепиться в меня без жалости.
Я тихо-тихо пошевелил рукой. Ничего.
Второй рукой. Ничего.
Головой. Нормально.
Я напряг стопу и палец на правой ноге. Последнее время они меня почти не слушались. А тут поддались сразу. И палец на левой дёрнулся. Без боли, без спастики.
Мама поняла, что происходит.
Она просто стала опускаться на пол рядом с моей кроватью и застыла, опираясь лбом о ножку кровати.
И зарыдала.
Она рыдала в голос, словно где-то внутри её прорвалась какая-то плотина. Прорвалось нечто, то, что она держала в себе долгое время.
Сквозь рыдания иногда прорывалось что-то типа: «Господи, помилуй! Спасибо! Спасибо…»
Кажется, я тоже плакал. Слёзы текли по моему лицу на подушку, и я их не вытирал.
Наконец я более-менее пришёл в себя и попросил:
– Давай бутерброд, ма. И чаю.
Я пил чай.
Я пил чай и смотрел на приготовленные матерью таблетки. Мама сидела рядом и тоже смотрела на таблетки.
Потом она забрала у меня пустой стакан и накрыла таблетки салфеткой.
– Спокойной ночи, сынок.
– Спокойной ночи.
Тут я заснул. Заснул сразу, прямо на лету, едва пустой стакан покинул мою руку.
Я проспал до десяти утра крепко и без сновидений.
Без боли.
Без таблеток.
Спасибо…
Между прочим, апрель заканчивается. Между прочим, даже в Москве иногда наступает весна. Весна появилась и у нас… Поздняя весна. После десяти часов утра, на следующий день.
Раздался звонок в дверь. Кто-то очень хотел попасть к нам прямо с утра.
Сама весна…
Ага! Танька! Что-то рано. Обычно за деньгами она приходит под вечер.
– Привет, Олег! Ты как? – заглядывает в мои двери Танька.
– Нормально.
– Ну, хорошо! А то лежал последнее время как хмырь!
– Гм…
– Татьяна, что ты хотела? – спрашивает мама. – Или ты о здоровье Олега пришла узнать?
– Да ничего не хотела. А давайте я с Олежкой погуляю! Ну, хоть и на коляске! Поедем в наш садик. А?
Предложение прозвучало. Ай да Танька! Почему бы и нет? Ну почему бы и нет?!
– Ма, и правда! Давай я погуляю!
– Ну-у-у… – тянет мама.
Однако после того, что я не пил таблеток ни вечером, ни утром…
– А как же…
– Да я осторожно! – уверяет Танька. – Я же знаю, что коляска у вас домашняя.
– Давно надо заказать коляску для улицы. Вот отец придёт…
– Думаешь, он снова даст деньги? – поинтересовался я.
– Обещал.
– Ну что, поедем? – пританцовывает у порога Танька.
