Пол как-то упомянул, что у каждого суммуса своя территория. Мне вся история деления мирового господства между королевскими семьями была достаточно неинтересна, чтобы я спросил только о Викторе, и Пол ответил мне.
«Виктор? У него в подчинении почти вся Европа. Территориально, конечно, это меньше, чем Его владения, но звучит внушительно, согласись?»
Значит мне совершенно необязательно уезжать, чтобы встретиться с Виктором. Если мы подпишем контракт, я смогу спуститься в его владения в Чехии.
Не знаю, что отразилось у меня на лице, но Эмили стала выглядеть спокойнее и даже протянула мне пузырек. Задумчиво взяв его, я несколько раз кивнул.
- Ты права, контракт слишком важен… Подожди меня еще пять минут и мы вернемся на сцену.
- Томми, - я посмотрел на нее, и она чуть передернула плечами, - с тобой точно все в порядке?
Я постарался улыбнуться так мягко, как только мог, отгоняя от себя все дурные мысли, но не был уверен, что это ее успокоит.
- Я в порядке, - солгал я. - Просто спина болит после удара. Я съезжу к врачу завтра и все узнаю. Не беспокойся.
Закрыв дверь, я, недолго думая, запер ее на замок и прислонился к ней, сжимая пузырек в руках.
Меня снова тошнило, но на этот раз не физически.
Мне было тошно от одной мысли о том, что происходит вокруг меня, и еще хуже мне становилось, когда я понимал, что все это выходит из-под контроля.
========== Глава XL. ==========
Контракт вчера мы все же подписали.
Поднявшись на сцену, Эмили извинилась за «технические неполадки», а вслед за ней вернулся и я. Взяв гитару, я с опаской подвигал плечом и, убедившись, что резкая боль не мешает мне больше, смог вздохнуть спокойно. Тошнота тоже отступила, но здесь, наверное, вина была моя - в последний раз я ел позавчера, в перерыве на репетиции, а следующие два дня прошли как в тумане - и не только из-за выпитого виски.
Даже после концерта я был сам не свой. Мне удалось очистить свою голову и от лишних мыслей, и от воспоминаний, и отпустить лишние эмоции. Группе я сказал, что плохо себя чувствую и устал, что мне просто нужно отдохнуть, а на деле я не чувствовал ничего. Я был совершенно пуст. И уж тем более я не хотел отдыхать, не хотел оставаться на одном месте надолго, словно все эти сдерживаемые чувства могли вернуться и раздавить меня.
Я не думал о том, что чуть было не сказал Ему. Один раз, до того, как я приехал в клуб на концерт, я попытался оживить свои чувства в тот момент и попробовал понять, не было ли это «мгновенной вспышкой», просто пиком эмоций, но воспоминание отозвалось такой болью, что стало трудно дышать, и дальше я старался его избегать.
Мне не хотелось домой. Когда контракт был подписан, мы разъехались по домам, слишком уставшие, чтобы праздновать, но я некоторое время еще катался в такси, пока водитель не начал вздыхать, и тогда я попросил высадить меня на перекрестке, не имея даже представления о том, где мой дом.
Мне туда не хотелось. С того момента, как Он сказал, что Сайер приготовит мне покои, дома у меня больше не было.
Вторую бессонную ночь я проплутал по темному городу, и, словно ощущая мое настроение, даже хулиганы и искатели приключений сегодня ко мне не лезли. Все мои надежды медленно таяли под тусклыми фонарями, расставленными вдоль дороги: не оправдалась надежда на то, что кто-нибудь прицепится ко мне и я сверну несчастному шею; растаяла надежда на то, что с восходом солнца все нормализуется; разбилась надежда на то, что Он заговорит со мной и позовет к себе. Я был согласен даже забыть о том вечере и обо всем, что я видел, лишь бы только снова оказаться рядом с Ним.
С тех пор, как я признался себе, что я… испытываю к Нему, возможно, нечто большее, чем ненависть и восхищение, моя жизнь сильно осложнилась.
И единственным спасением был бесчувственный панцирь, в который я загнал себя двумя бессонными ночами и алкоголем, и темные дороги на рассвете привели меня к дверям клиники, у которых я просидел до начала приема.
И сейчас я смотрел на пожилого врача, неторопливо что-то выписывающего в моей больничной карте. Мне без труда удавалось представлять его со светящимися бледно-голубым светом глазами. Он бы смешно смотрелся среди лекарей в Аду: приземистый, неторопливый, с такими пышными усами и манерой начинать любую фразу с “ну-с”.
Я наблюдал за ним, сидя на кушетке, и солнце через незакрытые жалюзи светило мне в спину.
- Ну-с, вы, значит, говорите, что начали ощущать боль в лопатке…
- Да, - кивнул я. - Я упал со сцены и ударился.
- Ну-с, актер?
- Музыкант.
Он добродушно усмехнулся.
- Ну-с, это закон вселенной - всегда страдают творцы.
Положив ручку, он отодвинул стул от стола, встал и подошел ко мне. Походка у него была неподходящая под внешность и неторопливость: слишком легкая и широкая.
Он попросил меня снять рубашку, и когда я расстегнул ее и стянул с плеч, его взгляд устремился на окровавленные бинты у меня на плече и его брови недоуменно поднялись.
