Склонив голову, Он едва ощутимо коснулся губами моего плеча, а потом отнял пальцы от моей руки и взял меня за подбородок, чуть поворачивая мою голову в сторону. Меня бросило в жар, тут же сменившийся холодом; едва дыша, я ощущал лишь Его губы на моей шее, прикасающиеся так осторожно, словно каждый поцелуй причинял нестерпимую боль.
«Я люблю Его», - вдруг подумал я.
Эта мысль взорвалась в моей голове, словно фейерверк, и все померкло рядом с ней. Искры от нее подожгли меня, и я начал таять в Его теплых руках, прижатый к Его телу; мне показалось, что даже кислород горит в моих легких, и я откинул голову назад, прижимаясь затылком к Его плечу и пытаясь сделать вдох, но ощутил лишь Его губы, двинувшиеся по моей шее вверх и коснувшиеся кожи под ухом.
«Я люблю Его, - стучало у меня в висках. - Люблю, люблю, люблю. Я люблю Его. Люблю Его. Я люблю Его.»
Все вокруг меня пылало, будто подожженное небесным огнем, и в эпицентре этого невидимого пожара я медленно терял себя, плавился, будто Оловянный Солдатик, и ждал, что от меня останется только обугленное, остановившееся сердце.
А потом Его крыло чуть двинулось - совершенно бесшумное и восхитительное - и закрыло меня собой. За моей спиной стоял Он, а передо мной - Его крыло, источающее едва ощутимый, божественный аромат, но я не мог вспомнить, что мне это напоминает.
А потом я коснулся пальцами мягкого оперения и потерял голову. Ощущая Его губы и легкие прикосновения к моей коже, я видел картины, которые Он показывал мне, и разрывался на части, будто мое тело стало совсем невесомым, а разум разбился на осколки и в каждом из них был свой ураган мыслей.
И все они сводились к одному.
«Я люблю Его.»
Я увидел край обрыва Его глазами в Его воспоминаниях и весь город лежал, будто у меня на ладони, зажженный искусственным светом рекламы и одиноких квартир, и ветер трепал мои волосы, а свобода была ощутима на кончике языка и распространялась по телу, словно наркотик, по каждой клеточке. Небо над моей головой было темное, спокойное и усеянное звездами, и казалось, что их свет можно сравнить с разбитым на части солнцем. Каждую из них словно бы можно было пересчитать, но их было так много, что на это ушла бы целая жизнь.
Я сделал еще один шаг вперед, к краю обрыва, и застыл на нем, глубоко вдыхая прохладный воздух, а потом закрыл глаза и буквально кожей почувствовал, как воспоминание, в которое я был погружен, меняется. Я ощутил даже Его короткое замешательство, пока Он решал, что еще мне показать, а потом я вдруг почувствовал Его губы на моей скуловой кости; Он взял меня пальцами за подбородок и повернул мою голову к себе, и я раскрыл губы.
Он был нежен.
Когда я открыл глаза в Его новом воспоминании, я увидел перед собой дождливые улицы, лужи и тишину, которая наступает после сильного ливня, когда слышно только падающие и разбивающиеся на брызги капли.
Я и сам чувствовал себя такой каплей.
Я брел по этим улицам, будто потерявшийся, и ощущал Его подкожную тоску, сохранившуюся в этом воспоминании так, словно только что произошло что-то непоправимое и тишина вокруг давит, а свежий воздух душит, и даже в холодном ветре ощущается отчаяние, но что должно было случиться, чтобы заставить Его испытывать такую тоску?
А потом я неожиданно получил ответ на свой вопрос.
Когда Он углубил поцелуй, чуть ближе прижимаясь своими губами к моим, Его воспоминание вдруг пошатнулось, как картинка на телеэкране, сбитая помехами, и ощущение тоскливой боли вдруг разбавилось чем-то новым.
Сначала я решил, что Он хочет показать мне что-то другое, а потом я увидел светлую комнату. Она была в серебристо-бежевых тонах, просторная и светлая, и в этой комнате я лежал, опираясь на локоть, на большой двуспальной кровати, на смятых простынях, и легкие занавески приподнимались сильными порывами теплого ветра через открытое окно.
Но не это поразило меня больше всего, а то, что я был в постели не один.
На ее краю, спиной ко мне, сидел молодой человек.
Я смотрел Его глазами на прямую спину и каштановые кудри, слышал Его ушами тихий смех юноши, ощущал Его обонянием сладкий запах весны, цветов и шоколада, рисовал Его пальцами на гладкой, белой коже, на лопатках, невидимые длинные полосы. Я чувствовал тепло в груди, я испытывал сильное желание прижаться губами к его шее и прочертить дорожку из касаний по Его позвоночнику, целуя каждый позвонок; тонкие полосы под моими пальцами расползались по его коже от лопаток вниз, к пояснице, и юноша что-то тихо напевал, а его голос отзывался тоскливой печалью и теплой грустью в моем сердце.
«Теперь, - сказал я Его устами и прижался губами к его лопатке, - у тебя есть крылья.»
Юноша засмеялся…
Видение резко оборвалось. Я пошатнулся, оставшись без Его поддержки, и застыл, широко раскрытыми глазами глядя в одну точку. Меня тошнило; я прижал руку ко рту и на секунду мне показалось, будто у меня пропал голос, а меня изнутри рвет на части.
Я не мог издать ни звука, а каждый вдох отзывался колющей болью где-то внутри.
А потом я обернулся.
