Не слушай мамин плач полностью

Тот выпрямился. Всегда одно и то же… Людям кажется, что фотографию можно сделать за минуту – но некоторые не улыбаются, другие смотрят вверх или вбок, дети гримасничают, мешая съемке, вот как сейчас…

Джон несколько минут укачивал ребенка, пока Маргарет разминала руки. Дети, которым было некомфортно в новой одежде, жаловались на жару.

Наконец каждый принял нужную позу. Фотограф поправил одному подбородок, другому – профиль, а Маргарет думала, зачем они тратят столько усилий ради снимка, на котором будет собираться пыль, ради моментального снимка, запечатлевшего семейное счастье. С годами оно побледнеет, зачахнет, захиреет. Действительно ли фотограф пытается обессмертить ее счастье с помощью приклеенных к губам улыбок и глаз, пялящихся в объектив? Что останется от фотографии через десять лет? Ее отправят на чердак? Она останется висеть в гостиной, как ностальгическое воспоминание? Дети вырастут, заведут собственные семьи и подарят родителям портрет, похожий на тот, что им делает сейчас фотограф. Вечное новое начало… У нее теперь нет времени писать старым подругам, да и они тоже ее не балуют. Два месяца назад Маргарет получила фотографии трех детей одной из «девочек». Что она с ними сделала?

– Улыбайтесь, миссис Ховард, очень вас прошу!

Раздосадованная Кейт закрыла папку с делом настоящего Питера Мэтьюза. Ничто в ней никак не помогало им внести ясность в обстоятельства его убийства. В какой момент оборвалась нить его жизни?

В комиссариате она нашла сержанта Эмерсета.

– Продвигаешься, Фред?

Плотная тень лейтенанта падала на широкий стол, занятый бумагами, стаканчиками с недопитым кофе, ручками и упаковками жвачки. Год назад, после рождения первенца, Эмерсет бросил курить и теперь не мог обойтись без зелено-розовых пластинок.

– Я застрял, – вздохнул он.

– Докладывай, – приказала Кейт, устраиваясь на стуле.

– Питер Мэтьюз вышел из психиатрической больницы, где содержался восемь месяцев, двадцать первого сентября девяносто седьмого года. Я не выяснил, что он делал весь следующий год, но нашел его след в баре Лас-Вегаса, где этот человек работал в девяносто девятом году. Потом Мэтьюз переехал в Калифорнию, если конкретнее – в Сан-Диего, и начал учиться на фотографа. Вечерами работал официантом в баре – наверное, зарабатывал на учебу. В две тысячи первом получил диплом. Быстро нашел работу у одного фотографа в Лонг-Бич и снял квартиру в Лос-Анджелесе. Через год сменил ушедшего на покой мастера и обосновался в Лонг-Бич, тогда же получил водительские права. Продолжение вам известно.

– Прекрасно, Фред! Много накопал.

Сержант скривился.

– Фотография на правах его. То есть в две тысячи втором году он уже жил под присвоенной личностью. Но о том, что было раньше, я так ничего и не узнал…

– Найди адрес фотографа, вышедшего на пенсию, и покажи ему два снимка – Питера Мэтьюза и нашего неизвестного. Он скажет, кого нанимал на работу. Если того, кто сидит у нас в камере, значит, он занял место Мэтьюза до две тысячи первого года.

– Фотограф умер в прошлом году. Курсы закрылись в две тысячи восьмом. Шансов найти списки учеников ничтожно малы.

– Пошарь в интернете, соцсетях, ищи выпускников две тысячи первого. Люди часто выкладывают свои фотографии в Сеть, разыскивая однокашников.

– Ты права. Прямо сейчас и займусь, – обрадовался Фред и стремительно застучал по клавишам. Кейт усмехнулась и покачала головой.

К ней подошел коллега и сообщил:

– Шеф, с вами хочет поговорить миз Соренсен.

Лейтенант вышла к адвокату.

– Миз? Я ведь сказала, что позвоню сама.

– Вы сегодня не допрашивали моего клиента?

– Возможно, будем – во второй половине дня. Мы не оставляем попыток как можно быстрее установить, кто он такой.