Я показал им свои «корочки», затем достал из автобуса пропуск. В этот момент из подвала показался сторож с двумя детьми и Хари. При виде немцев гражданские замерли и чуть не бросились назад. А латыш схватился за автомат.
— Живее их грузите! — громко крикнул я. — Если боятся, то дайте им шоколадку, — после чего повернулся опять к патрульным. — Мы действуем вместе с ротой пропаганды. И нам нужны местные жители, дети в основном и женщины. У этих ещё и фактура хорошая, ни на каком хуторе похожих не найти.
Хари мгновенно сориентировался и стал подталкивать в спину обитателей подвала, что-то тихо шепча им на русском. В этот момент появился Панкратов. При виде офицера в высоком звании и из серьёзной службы патрульные окончательно потеряли желание лезть в наши дела. Отдав честь, они торопливо убрались обратно.
— Нужно будет опять завалить подвал, — произнёс Сашка, смотря в спину уходящим гитлеровцам. — Они обязательно сунутся в него. И когда увидят трупы, поднимут тревогу.
Так мы и сделали.
Из Житомира выбрались даже легче, чем въехали в него несколько дней назад. Пропуск, доставшийся нам от пропагандистов, работал не хуже того, который я с помощью заговора заполучил тогда, когда приехали в город за взрывчаткой.
Стоило нам оказаться среди своих, и парни чуть не задушили и не переломали нам рёбра от радости. Даже здоровяку Хари пришлось нелегко. Как только первые страсти поутихли, Витька утащил командира в сторонку, так как Сашку ждали шифровки из штаба.
После диверсии на железнодорожной станции Житомира командование отозвало нашу группу из немецкого тыла. Всех нас — я не был исключением — это решение сверху расстроило. Мы вошли во вкус и уже готовились совершить новую диверсию на «чугунке». Сидя в подвале, даже успели начерно составить план будущей операции и на трофейной карте прикинуть место. А тут… Но приказ есть приказ. Почему-то
Вытащенных из Житомира гражданских мы пристроили в какой-то деревушке к северо-западу от города в паре десятках километров. Здесь была болотистая глушь с кучей рощ, перелесков и оврагов, куда оккупанты ленились совать нос. Никакого гарнизона не было и в помине, только четвёрка полицаев, вооруженная захваченными немцами на складах длинными «мосинками». И конечно староста. Куда же без этой характерной черты на захваченных советских землях. Его-то я и подчинил заговором, чтобы узнать обстановку, царящую в этом поселении. И знаете, что? Всё оказалось далеко не так плохо. И староста, и пара полицаев работали на партячейку, которая руководила партизанским отрядом и партийными с комсомольскими активами, скрывающимися на данной территории. Себя мы выдали за окруженцев, пробивающихся к своим. Поели, отмылись в баньке, постирались, переночевали и с рассветом покинули деревню.
Заодно отсортировали те бумаги и карты, которые я забрал из кабинета Блобеля. Примерно две трети по уверению Сашки были просто мусором, который особой важности не нес. Эти бумаги мы спалили в деревенской печке. Оставшиеся разделили на пять тонких пачек. По одной на брата.
