Перепалка рядом совершенно не помогала успокоиться. Но неожиданно стихла, потому что сэр Роберт воскликнул что-то совершенно непереводимое, никогда неслышимый мною словесный оборот и оставил нас втроем.
— Артемида, подойди ко мне, будь так добра.
Это было сигнальной фразой для Николаса. Он должен был отпустить меня. Но видит Бог не самой удачной, потому что она заставила меня похолодеть и вознегодовать окончательно.
— Перестаньте выставлять меня наивной дурой, — попросила я не без раздражения, обращаясь к нему и к ба одновременно. — Отпустите меня и живите с этим.
Я не сказал, что он дурак, просто пожалев его. Но это было ошибкой. Потому что француз повернулся к бабуле и расшаркался перед ней с такой идеальной учтивостью, что она не нашлась, что возразить ему.
— Я ошибся. Самым жестоким образом. Но, прежде чем принести извинения вам, мадам. Мне нужно поговорить с Артемидой, объясниться и извиниться перед ней. Буду надеяться, что у нее такое же отзывчивое сердце, что и у вас.
Не дожидаясь ее ответа, он подхватил меня на руки и шагнул ба на встречу, виртуозно обошел ее и зашагал вперед, игнорируя людей вокруг.
— У вас пятерка по изящной словесности? — поинтересовалась я, отойдя от первого шока. — Просто признайтесь мне в этом.
Николас сначала не ответил ничего. Щека его конвульсивно дернулась. Я же после этого короткого наблюдения за ним, вновь вспыхнула и решила, что всё!
Хватит!
С меня достаточно дипломатических миссий на сегодня. Тем более, что у меня ничего не выходит с ним — ни уговорить, ни повлиять, ни успокоить, ни переубедить.
— Мне нужно пройти курсы повышения квалификации, — выдал он, легко перехватив меня в руках и кажется, что прижал к себе. — Мое обаяние действует на престарелых мадам, а не на юных дев.
Несмотря на то, что он намекнул на наш старый разговор про озабоченных пенсионеров, я не улыбнулась. Я еще не отошла. Мне не нравилось то внимание, которое вызвала наша пара. Самое главное я не перестала чувствовать себя задетой за живое.
— Вы даже не пытались воспользоваться им, — ответила я спустя время, глядя перед собой. — Что немудрено.
Народ впереди, да и вокруг нас с любопытством разглядывал нас, здоровался с сэром Николасом и даже пытался изобразить реверанс. Я же молилась, чтобы мы как можно быстрее достигли точки назначения. Меня тянуло отвернуться и спрятать лицо на его груди. Этого не стоило делать по очень многим причинам.
— Я привык что это действует в автоматическом режиме.
— Не просто вам наверное — заметила я, осознав, что эти его слова разозлили меня еще больше. — Отбиваться от внимания и при этом считать всех профурсетками.
Знал он или нет, но у него обнаружился второй «талант». Я уже говорила о нем. Он мастерски выставлял людям идиотами. Ненавязчиво. Так что они осознавали это спустя время. Похожим талантом обладал бог дипломатии Сергей Викторович Лавров.
— Артемида, — начал он, но практически тут же замолчал, скрипнув зубами при этом.
Он сдерживал себя от чего-то, а я думала: пусть делает это! Пусть! Если не сможет, то это лишний раз обведет тот крест, который я поставил на нем.
— Вам надо предупредить меня об этом вашем качестве в первую нашу встречу — продолжала я не без злого удовольствия. — Я бы повесила на себя оберег.
Сэр Николас дернулся. Кажется, что он споткнулся, но все же удержал меня на руках.
— Что нынче нейтрализует чары симпатичных мужчин? Куринная лапка на шее? Странная шляпа? Чучело кошки в руках?
Он вдруг резко затормозил, а потом взглянул на меня смеющимся взглядом.
— Артемида, перестань, пожалуйста! Вместо того, чтобы думать о том, как выкрутиться из этой ситуации, найти нужные слова, что заставят тебя простить меня. Я слушаю тебя и это ужасно смешно.
Я кивнула, покривив губами.
— Я не вас развлекаю. Я пытаюсь справиться с волнением. Вы видите, как они смотрят на нас? А слышите, что говорят? А как?
Народ вокруг шептался очень интеллигентно и изящно чуть наклоняясь к друг другу.
— Они всегда что-то говорят, Ида. Всегда и везде. Где бы ты ни была люди будут обсуждать тебя.
— Если что, — проговорила я, отвернувшись. — Хочу, чтобы вы знали, что это не успокаивает меня.
Он процедил что-то на незнакомом мне языке. По ощущениям, это было ругательство.
— Если тебе будет легче, то обсуждают не тебя, а меня.
Я предпочла промолчать. Так было лучше для всех. Но француз думал иначе. Он разговаривал со мной. Я сама дала ему подсказку, что нужно делать, чтобы меня отпустило и поздно подумала об этом.
— Не помогло?
— Нет.
Он принес меня в медпункт, распахнул дверь в уже знакомой мне манере, просто толкнув ее ногой, прошел в прохладное наполненное запахами медикаментов помещение и усадил меня на кушетку.
— Я понимаю, что обидел тебя и увы не могу вернуть своих слов обратно, — сказал он, вновь присев передо мной. — Я бы даже объяснил тебе логику своих рассуждений, но я знаю, что сделаю только хуже.
То-то и оно. Я тоже понимала это.
— Поэтому я предлагала вам отпустите меня тогда, — я осматривала безликое помещение вокруг, избегая смотреть на него. — И оставить в покое сейчас.
