Первая же деревня — Енька проглядел все глаза. Ничего непривычного: избы, плетень, горшки на заборе. Свинарники, коровники, амбары. В кузнице — дым столбом и стук молотка. На мельнице бодро шелестит колесо. На лугу — табун лошадей, пахарь с силой налегает на корявый лемех… Нормальная, даже упитанная деревня. Добротный трактир в центре, в луже у ступенек отдыхает притомившийся житель.
Намотали поводья на коновязь и толкнули гостеприимную дверь — в зале полно народа, многие обернулись. Енька, ощутив, что его рассматривают, начал потихоньку свирепеть. И, что еще хуже, краснеть. Уалл, не утруждая себя прогнозами, сразу протопал к стойке и высыпал на столешницу остатки наличности:
— Пожрать, поспать, и лошадей в конюшню.
Бывалый трактирщик невозмутимо покосился на несколько медяков:
— Два кувшина пива и хлеб. Поспите в лесу. Вчетвером.
— Скареда-сквалыжник… — начал наливаться праведным гневом горец, но хозяин уже потерял интерес, переключившись на излюбленное занятие всех трактирщиков — протирание кружек.
— Как далеко до Дарт-холла? — вдруг спросил Енька.
— Полдня, — ворчливо буркнул старик и, небрежно оглядев с головы до ног, недовольно добавил. — Так тебя там и ждут, красавица.
— Давай свое пиво, — подтолкнул медяки Уалл, закрывая тему.
Остальные посетители уже потеряли интерес. Вышли на крыльцо и обреченно вздохнули — надежда на нормальную ночь и еду растаяла, как дым.
Позади скрипнула дверь, и зачем-то следом вышел хозяин:
— Зачем в Дарт-холл-то?
— Тебе дело? — обернулся ассаец.
— До тебя мне нет дела, с тобой все ясно, — безнадежно отмахнулся старик и кивнул на Еньку, — но ее-то зачем тянешь? — постучал пальцем по седой голове. — Совсем ума нет? Заберут ведь красавицу. Испортят. Господа не спрашивают. Вся жизнь коту под хвост…
Оба раскрыли рты от неожиданности.
— Какие бы дела ни звали, — покачал головой трактирщик, ткнув пальцем в экс-мальчишку, — она оттуда уже не вернется.
В Семимирье не принято лезть в чужие проблемы, и всегда сторонились варяжьих забот. Сочувствие или жалость — признак слабости.
Никогда не узнаешь, где найдешь. Вот так скупердяй-трактирщик…
— Прости, отец, — наконец закрыл рот ассаец, — но…
— Не езжай туда, девочка, — прямо попросил Еньку хозяин, глядя отцовскими глазами. — Поверь старику. Я знаю…
Что он мог ответить? Не суй свой нос не в свое дело? Или убью за 'девочку'?
Или… что прав, как никогда? Ведь точно не вернется…
Когда-нибудь он научится отвечать. Уверенно-бесстрастно.
— Мы не можем, отец, — просто сказал горец. — Прости.
Старик тяжело вздохнул, помолчал… и вдруг махнул обоим за собой:
— Пойдем, покажу комнату. Голодная, наверное…
Утром Енька долго умывался, со страхом поглядывая на разложенное на постели платье. Уалл даже заставил помыть голову и расчесаться — волосы уже опустились до лопаток. Енька бурчал и ерепенился, но в душе понимал: как иначе? Если баба, значит должен выглядеть бабой…
Бывалый оруженосец с многолетним стажем даже громадными ножницами умело подровнял волосы, изобразив что-то вроде мило-кокетливой челки, и Енькина голова окончательно приняла женский вид. Затем демонстративно отвернулся к окну и кивнул на постель.
Уалла Енька не стеснялся. Уалл ощущался кем-то вроде старшего брата. Хотя к другим людям, всю дорогу чувствуя на себе любопытные взгляды, уже появилась раздражающе-непривычная стыдливость. Черт бы побрал этих баб. Или мужиков?
Набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и быстро натянул через голову прохладно-чужеродную ткань. Уалл сразу обернулся и сноровисто помог расправить.
Платье село. Ему уже не пришлось скрывать особенности, как тогда в борделе, — уверенно облекло грудь, талию и бедра. И все дела. Без проблем. И Енька мгновенно превратился в девушку, полностью утратив все мальчишеские угловатости и шероховатости. Конечно, не ноль в ноль по фигуре, но так одевались большинство доресс в Семимирье.
Коричнево-бежевое, дворянского покроя, сразу выделило немужские плечи, тоненькую талию, и свободной юбкой ниспало до пола. Специальный дорожный пошив без кринолина и подъюбника позволял оседлать лошадь по-мужски. В столице метрополии уже начинали входить в моду женские седла, но север никогда не признавал глупо-неудобных изысков, и дорожные наряды шились или со специальным разрезом, или с достаточно широкой юбкой…
Уалл приглашающе пододвинул сапогом дамские туфли, с небольшим каблуком. Енька слышимо скрипнул зубами, приподнял юбку и просунул ступни в мягкую кожу. Не совсем по размеру, но и на том спасибо. В Ясиндоле не было собственного сапожника, а женщины старательно выбирали лучшее, что у них было.
— Потуши довольную морду, — мрачно предупредил горца, — как у кота, который объелся сметаной.
— Поклеп! — возмущенно воздел руки к потолку тот, призывая небо в свидетели.
Медленно прошелся по комнате. Вроде ничего. Юбка непривычно стекает по бедрам, шелестит по полу. Талия по-женски стянута, грудь выпирает. Так теперь будет всегда? Проклятое бабство…
