Подгорный Густогай приблизился к вечеру следующего дня. Отроги Идир-Яш надвинулись, нависая громадой над головой, порывами налетал Бора, северный ветер. Проплыла мимо пара брошенных деревень, с провалившимися от времени крышами и заросшими густым бурьяном дворами. Уже лет десять, как оставили…
У последней деревушки дорогу перекрыл армейский патруль Вааля — четверка солдат в кирасах, десятник поднял руку.
— Кто командует заслоном? — еще издали небрежно бросил Айшик.
— Майор Аатту, господин, — армейцы уступили дорогу, провожая удивленными взглядами княжескую стражу хозяев.
— На месте?
— В штакоре, в центре.
Деревенька приведена в порядок. По договору заслон обеспечивали три сотни солдат — обхоженные дома под казармы, дымящаяся кухня, выстиранное белье на ветру, ряды столов под уличную трапезную, в конюшнях храпят лошади. Чисто, прибрано, подметено — образцовый армейский порядок. Енька с любопытством рассматривал бойцов — стандартные боевые кирасы, бородатые лица, негромкий говор, привычные алебарды в руках.
Вааль содержал пятитысячную армию. В военное время, по идее, должна увеличиться до десяти. Впрочем, такие же обязательства были у каждого княжества.
У Аллая не было армии. Только городская и поместная стража, поддерживающая правопорядок. И княжеская дружина. Тысяча воинов, ходившая к Ясиндолу, была распущена по домам. Нет денег на содержание. Почему?
Навстречу уже торопился командир — успели доложить.
— Добрый вечер, майор, — Эйд небрежно щелкнул о бацинет и представил, обернувшись к Еньке. — Ее сиятельство, княгиня Эния Шрай.
— Миледи! — офицер склонился в поклоне.
Офицеры княжеской дружины по умолчанию считались выше армейских чинов — господский Дом есть господский Дом.
Енька тронул коня:
— Я хочу посмотреть на лес.
Ветер теребил волосы за спиной, беспокойно трепал подол юбки и меховой воротник теплой тальмы. Кажется, он начал привыкать к взглядам. К повышенному вниманию и даже подобострастию. Недолго ныла хандра по холопству?
Лес начинался в паре миль за околицей. Густая стена смешанного тайбола разбегалась в стороны и в глубь, вздымаясь по пологим склонам предгорий. Как старые латы, изъеденные ржавчиной, — тут и там виднелись группы высохших деревьев, распластавших сухие колючие ветки… Дром.
— Лес болен, — вздохнул Айшик. — Мертвечина поражает живое, и животные теряют разум…
— Насколько это опасно? — с тревогой спросил Енька.
Лейтенант обернулся к майору — тот с готовностью доложил:
— Раньше было массово, но в последние годы устоялось… — слегка усмехнулся, — видимо, поняли, что нельзя, — чуть помолчал и добавил. — Но и сейчас, почти каждые сутки, какой-нибудь одинокий бур или таежный тигр пытается покинуть чащу и пробиться в живые земли, — кивнул за спину на околицу. — Нам приходится их сжигать.
Через поле вдоль леса тянулась цепь дозорных, на одинаковом расстоянии друг от друга. Ваальцы не зря ели свой хлеб.
— Насколько он большой? — задумчиво спросил Енька, глядя на лес.
— Более тысячи акров, — ответил майор, — если с дальней восточной марью.
Енька помолчал, еще раз окинул взглядом бесконечный ковер зелено-ржавого массива и развернул коня:
— Ладно, достаточно.
Что-то совсем нехорошо…
Десять с небольшим лет назад в шахтах вдруг появились уммы. Очевидцы рассказывали: истошные вопли носились по бесконечным штольням, и кровью заливались стены…
Люди бросили шахты. Ушли. И вместе с ними, спасаясь от нежити, спустились горные звери. Густогайский лес оказался переполнен — теперь хищник выслеживал хищника — и все чаще нападал на людей.
Когда-нибудь перегрызли бы всех более слабых, и зеленый баланс восстановился — но уммам оказалось мало шахт. И однажды ночью они спустились в лес…
Лес обезумел. И бешеные звери ринулись на деревни…
А ведь здесь добывали антрацит. Лучший уголь во всем Семимирье — его продавали даже в Диору…
— Думаете, сможем вернуть шахты? — спросил по дороге назад Айшик.
— Хотя бы очистить лес… — вздохнул Енька.
Говорят, в Рашире умеют лечить лес. Может, и бред. Разве кто-то поверит ведьмам?
Деревья за обочиной укоризненно шелестят листвой, посматривают вечерними тенями…
Переночевали в Северьке, небольшой станице, с лавкой и комнатой для гостей, и с утра снова выдвинулись в путь. Болела голова, мутило желудок, но ничего не сказал лейтенанту — пройдет. На следующей остановке на ночлег, на большом постоялом дворе солидной слободы, наткнулись на местную стражу. Воины вытаращились на дружину и быстро ретировались, но спустя десять минут в таверну заявился запыхавшийся местный сквайр…
Енька как раз ковырялся в тарелке за одним из столов — стража расположилась за другими, аккуратно постукивая ложками, дабы не мешать высоким господским думам. Дверь открылась, и один из бойцов скромно уведомил, что сквайр Полесицы просит приема… Пропустить?
Черт. Только этого не хватало. Совершенно нет настроения общаться с местной аристократией, да и чувствовал себя неважно. Но не прогонять же благородного дорна?
