Стерхова чуть помолчала, потом достала из кармана ключ от номера.
– Вы на машине?
Горшков удивился, сбавил обороты, заговорил на два тона ниже.
– Да, а что?
– Едемте!
Она не ждала ответа, а просто направилась к выходу. Горшков на секунду замер, потом рванулся за ней.
Как только вышли из лифта, их сразу накрыл беспокойный гул – вестибюль был похож на растревоженный улей. Все сбилось с ритма. За стойкой ресепшн сотрудники в форменных пиджаках перебрасывались фразами, словно теннисным мячиком.
В углу, под мраморным торшером, двое мужчин с бейджами «участники фестиваля» что-то обсуждали драматическим шепотом. Один из них что-то писал в телефоне.
Официанты выглядывали из-за стеклянных дверей ресторана, как дети, которым позволили подсмотреть за чем-то по-настоящему взрослым.
По мраморному полу вестибюля носился белый шпиц Эльвиры Шабтаевны. Он лаял и мотался от одного постояльца к другому, будто решая, кого укусить первым.
– Что за черт! – раздраженно бросил мужчина в клетчатом пиджаке. – У собаки, наверное, бешенство.
В ответ на его недовольство раздался другой голос – женский, исполненный горем и яростью.
– Вот она! Вот она! – воскликнула Эльвира Шабтаевна, стоявшая в распахнутых дверях директорского кабинета.
Свет на ее фигуру падал сзади. В этом свете она казалась не женщиной, а бронзовой статуей. Высокого роста, с массивными плечами и грудью, в красной блуза, перетянутой кожаным поясом, – все в ней говорило: столкновение неизбежно.
Она сделала шаг и зарычала во весь голос:
– Ты все испортила!
Стерхова застыла – не от страха, скорее от неожиданности. Пес снова взвыл и метнулся к ее ногам, но Горшков успел выставить ногу, будто отсекая животное.
Но сама Эльвира Шабтаевна уже неслась прямиком на них. Красная помада размазалась по лицу, отчего оно стало похожим на гротескную маску театра кабуки.
– Что сделал тебе мой сын?! Зачем ты приехала?! Кто тебя звал?! – кричала она, и в каждом ее слове звенело материнское отчаяние.
Горшков шагнул вперед, загородив собой Анну.
– Успокойтесь, – сказал он резко. – Здесь не место для выяснения отношений. Вернитесь в кабинет.
Кое-кто из гостей достал телефон. Кто-то уже снимал.
Анна вышла из-за Горшкова, тем не менее, оставаясь на расстоянии.
– Эльвира Шабтаевна… – сказала она спокойно. – Никто не хочет зла вашему сыну. Мы разберемся.
– Разбираетесь?! – крикнула Кошелева, сорываясь на визг. – Вы не понимаете, во что ввязались!
И тут в ее голосе что-то дрогнуло. Рот все еще был искажен криком, но в глазах появился страх. Тот самый, панический, который приходит, когда разрушается жизнь и последние границы личной защиты.
Эльвира Шабтаевна обмякла, взялась рукой за стойку ресепшн и тихо, по-детски, пробормотала:
– Витя ни в чем не виноват…
Вечерняя тьма опустилась на Светлую Гавань, когда Горшков и Стерхова вышли на улицу. Воздух был прохладным, но не холодным – ровно такой, каким бывает воздух на побережье Тихого океана летом.
С моря тянуло сыростью, чем-то соленым и живым – как будто там, в темноте, плескались неизвестные существа, и каждый их вдох доходил до берега мягким порывом ветра. Где-то вдалеке длинно гудело судно.
Они подошли к машине. Горшков открыл переднюю дверцу и спросил, стараясь придать своему голосу ровность:
– Куда вас отвезти?
Стерхова взглянула на него с едва уловимой усмешкой. Ее лицо было бледным, а взгляд – сосредоточенным и немного хищным.
– К Шувалову.
Наступила короткая пауза. Легкий щелчок – Горшков закрыл за ней дверцу, обошел капот, сел за руль. Но руки положил на колени, как будто забыл, что нужно делать.
– Я правильно понял? К мэру? Но Шувалов вряд ли еще в своем кабинете. Скорее всего уже уехал на дачу.
– Тогда поедем к нему на дачу, – ответила Анна, не меняя тона.
Горшков завел двигатель, и машина плавно выехала с набережной на дорогу. По тому, как он сжимал руль и как непривычно поднялись его плечи, было ясно – Горшков нервничал, но понимал, что спорить со Стерховой бесполезно.
Они проехали мимо пустой автобусной остановки, закрытого магазина, затем, мимо погруженной в темноту школы. Наконец, подъехали к зданию мэрии, увидели кирпичный фасад и свет в нескольких окнах.
Горшков затормозил, пригнулся и посмотрел наверх через лобовое стекло.
– Шувалов у себя. Свет горит.
Стерхова потянулась к дверце.
– Идемте.
Они вошли в здание мэрии. Дежурный офицер поднял глаза, оторвавшись от монитора. Его лицо было сонным. Однако увидев удостоверения, он резко выпрямился и козырнул.
– Вячеслав Игоревич ждет нас. – Эти слова Стерхова сказала с такой уверенностью, что ей невозможно было не верить.
Охранник тут же их пропустил, даже не позвонив в приемную.
Приемная Шувалова располагалась на втором этаже и утопала в мягком, вечернем свете. Лампа под зеленым абажуром, ковровая дорожка на полу, кресла с высокими спинками.
Завидев их, секретарша вскочила с места, но Стерхова уже прорвалась, а Горшков закрыл своим телом дверь.
Кабинет Шувалова был просторным. В углу – фикус в кадке, на стене – большая карта прибрежной зоны, на столе – ноутбук, какие-то папки и настольная лампа.
Шувалов резко поднялся с кресла.
