Проходят первые дни, а ему снится темное, болезнь в него заглубляется, и лежит он меж двух миров. Глаза чужаков видит он, на койках в тенях, и ведом ему подозрительный взгляд, знает он, что в болезнь человечью вмешиваться не стоит. Ворочается он день напролет, дни становятся ночью, проворачиваясь, как нож, а ночь темнеет до некой пустоты, которая накидывает узду на время. Лежит он там, выгибаясь в ее хватке, мир теперь не мир. Порой теряет он ощущение боли, тиски, туго сжимающие грудь ему, зубья, что вгрызаются глубже ему в легкие. Он забывает слабость, что заявила права на тело его, и относит его прочь, одержимого сном. Она приходит его навестить, но он не знает толком, являлась ли она ему вообще, но разговаривает с ней, и она питает его водою и промокает ему лоб, она, кто мать ему и жена, холодная тряпица на пылающем его лбу, а когда открывает он глаза, видит он, что это еще и друг.
Снится ему, что он у себя в постели, а огонь уснул, и тут обнаруживает, что на нем сверху Хэмилтон, тела их корчатся, и он хапает ртом воздух, потеряв голову в ревущей темноте, а противник меж тем безмолвно шарит, чтобы прижать его члены к телу, голова зарылась в тулово ему, как будто есть у него бешеная сила сломать грудину, разорвать ребра, и он бьет другого в грудь кулаками, руки сжаты убийством, два человека при убиенье, и он хватает Хэмилтона за глотку или тянет его за рот, вывернутое зубастое окочененье. В схватке он заглядывает тому в глаза, но те незрячие призрачные яблоки, и видит он среди плетенья волос его пробой в черепе, лакированный обод сухой темной крови, а внутри головы его манит почернелая пустота. Отвращенье вынуждает его убивать этого человека вновь и вновь, колотя его кулаками, и он дотягивается, и находит нож, и кромсает им грудь его, а в другой раз тянется к молотку, а когда порой он от него свободен, то смотрит в лицо мертвеца и видит в нем собственного брата, а иногда, как только с делом покончено, Хэмилтон подымается неотвратимо ему навстречу, и двое схватываются вместе вновь.
