Лощина, окружавшая их, была желтой в зеленом, и они разбредались по склону, пока не начинали взирать сверху на заболоченную низину, и сжимали ладони на черенках своих орудий, и плевали в пыль, и копали. Руки у него горели, а ладони немели, все пальцы в крови и мозолях, и с каждым там одинаково, и ни у кого намерения уступить. Люди работали без устали и упорно, колупая склон остриями заступов, медлительная тягость орудий их размахивалась ввысь, тяжесть замедлялась вяло, словно у маятника, пока не возвращался тот стремглав к земле, череда серых комет дугами по небу. Земля под ними крошилась медлительно, глыбы тяжелые и набитые прелым камнем. Они вкапывались в поверхность, как животные, сбегавшие от некой неспешной угрозы или словно пытались спастись от стражи солнца, и работали они, пока солнце не вгонялось, усталое, в землю, тени людей удлинялись пред ними, покуда каждый не падал в собственную свою тьму. Ввечеру нисходили они на стоянку, земля оставлена разверстой, словно свежая рана, и топали они, голодные и натруженные, и нагребали еду себе ложками на жестяные тарелки у костра, и пили свой виски, и играли, и ворчали в мигавшем свете, пока мертвецки не заваливались спать.
Каждый день заново солнце переваливало через горку, и там, где земля разодрана была, птичья песня каждый день умирала. Дни ватных туч улавливали жару, а потом наставали дни ясного неба. Солнце лупило сверху нещадно, и некоторые работали без соломенных шляп, а другие без рубах, и он наблюдал, как солнце обрабатывает их плоть, хлеща кожу, пока не трескалась та, словно русла удушенных рек.
Упрямая выемка упрочняла откос свой для людей, и работа начала буксовать. Даффи отдавал распоряжения и некоторые метал прямо-таки угрозами, расхаживая в пеленах голубого дыма. Мужчины перемещали камни на руках, и Койл видел, как Мелок, кому, как некоторые говорили, было уж под семьдесят, извлекал каменюку безмолвно из земли да сам взваливал на плечо тяжесть под стать двоим, только зубами цыкал, а больше ничего. Камни они носили на подводы вместе с лопатами разрыхленной земли, и лошадей и подводы с подрагивавшими их брусьями сгоняли вниз в драную лощину, где хорошенько ее засыпали.
Глотнуть воды они едва останавливались, колоду промачивало и то лучше, а когда все ж останавливались они зачем-то, в них упирались глаза Даффи, и он их предупреждал, чтоб работали дальше, а не то за день им не заплатят, ибо время теперь им самим не принадлежало, и они научились примечать, кто примечает, а когда прерывались поесть, тратили на это не больше времени, чем необходимо.
Дни снашивались, время измерялось несогласным перезвяком людей за работой, секунды отбивались тупым стуком разламываемой земли, лязгом заступа по камню. В лощине внизу видели они, как собственным своим безмолвным ходом молотит и подковывает кузнец, а тот в свою очередь смотрел вверх на них, кто на ободе копошился и вкалывал, как муравьи.
Он начал просыпаться, как будто и не спал вовсе, и весь день его клонило в сон. Сидел он, нависая над костром, пока вокруг обменивались немногими словами, хлебал свою выпивку да смотрел, как других тяготит книзу чем-то вроде усталости, которая вгоняет человека в землю. Съедали они свою долю картошки и хлеба, фасоли и говядины, и виски на губы им ложился легко. Он обжигал им нутро, и ослаблял боль в выдолбленных их телах, и развязывал им языки. Говорили о деньгах, какие заработают, о фермах, какие выстроят, о женщинах, какие им достанутся, и он всегда улыбался и смеялся с ними вместе, а внутри же оседлывал свою утрату. Спрашивал себя, родилась ли уже новая детка, чья отсутствующая тяжесть привиденьем стекала в печаль, от которой слабнул он от досады и клялся, что возвратится. Пил тогда, ибо делать больше было нечего, лишь умягчать боль дня, и слушал он, как другие говорят о доме, а некоторые и в песню пускались, словно призраки, выломившиеся из-под телесной тяжести, а Резчик время проводил, костеря, кто б ни слушал его при том, этого проклятущего Даффи, уж хотя б каких-нибудь херовых девок нам бы мог спроворить, и один за другим жесткоспинно заваливались они спать.
Они смотрели, как человек замедляется до загогулины над своим заступом. И соколиный взор Даффи за ним тоже наблюдал. Знали, что человек этот из тихонь, не смеялся он, а сипло хихикал. Увидели, как туловище его проседает, а плечи ужимаются, и поняли, что с ним не все ладно. Человек сделал сонный замах, потом дал острию кайла своего помедлить и просто застыл ненадолго, мертво вперившись в грязь. Мелок окликнул мужика и спросил, все ли ладно, но тот ничего не ответил, и, когда Мелок позвал его снова, человек повернул голову, словно бы раздумывая над вопросом великой важности, но вместо ответа лишь пусто воззрился.
