Вечер помешкал, затем окутал собою небо. Ему встретилась река, ревевшая вширь, и он дал мерину напиться. Вода взбаламученная и бурная, и знал он, что коварная, и проехал вверх по реке, пока не наткнулся на местечко не такое стремительное, где прикинул переправу свою. Шляпу он привязал себе к шее, а все остальное к мерину, и конь заупрямился, когда подпихнули его к реке. Берег нырнул, и конь, ринувшись, погрузился сразу по шею в блескучий натиск, зубы оскалены к небу, и он почувствовал, как вода навалилась всем скопом ему на ноги, медленно подталкивал коня к берегу. Тот манил их из-за каких-то тридцати шагов, и они перебрались почти через середину течения, когда конь оступился, затем упал в какой-то незримый овраг, и голову его засосало под воду. Фоллер разжал хватку и поскользнулся, взломал рыжеватую поверхность воды и притоп, и вновь вынырнул оттуда, а тут увидел, как мерин перекатывается боком, животина погружалась все глубже, и он выплюнул изо рта студеную воду, и набрал в грудь побольше воздуху, и нырнул в тусклую жидкость. Видеть невозможно, поэтому он действовал на ощупь и положил руку на заднюю ногу мерина, которая двигалась, и вновь вынырнул, вода белоглаво нахлынывала на него, и голову ему жгло, и он вдохнул еще раз, снова погрузился, нащупал вторую заднюю ногу, и двигалась она густо, и тут мерин его полупнул, тупой удар в одну сторону груди, и из него весь дух вышибло, и он поднялся, чтобы вдохнуть воздуху опять, заглотнул его и снова под воду, грудью раздвинул толщу у бока бившегося мерина, положил руку ему на переднюю ногу, конечность на плаву и бесполезную, и прикинул он, что та сломана, и вынырнул на поверхность, весь садня от холода, темный очерк мерина исчезал, и он повернулся плыть к берегу, а не успел его достигнуть, как потоптался по воде, чтоб оглянуться, и увидел, как животина всплыла на поверхность в последний раз, глаза ее черные пронзанья, и губы закатаны над деснами в немом вопле.
Вниз по лощине солнце начало соскальзывать, отправляя темные копии теней работать рядом с ними самими, очертанья, что раскачивались и метали, кривясь, как растрепанные деревья, и расцветая, словно плод зловещей весны, воинство из них оно сотворило, но бесполезное на земле. Он размахнулся заступом, и на краю поля зрения увидел спину Дойла, и выронил орудие свое, и кинулся за ним следом, тот шел, сжавши кулаки, вниз по тылу каменной осыпи, приволакивая за собой ногу. Он окликнул, и догнал его, и постукал того по плечу, и Дойл развернулся с видом человека, которого потревожили. Рукавом Койл стер пыль с лица, а поперек глаз оставил мазок грязи, и Дойл взглянул на него нетерпеливо.
Я ухожу, так-то, сказал Койл.
И что.
Мне плата нужна.
Дойл пожал плечами. Не знаю я ничего ни про какую плату никому.
Он отвернулся и начал уходить, и Койл шагнул за ним следом и остановил его.
Ну а мне нужна плата, так-то, за последние несколько дней.
Дойл холодно воззрился на него. Никаких распоряжений у меня нет, и мне тебе дать нечего.
За Дойлом возник кузнец и прервал их разговор своим собственным вопросом, и Дойл повернулся к нему, и вздохнул, и стал показывать. Койл понаблюдал, как они беседуют, посмотрел на тускневший обод лощины и даль за ним, и увидел, что кузнец медленно кивает с кувалдой в руке. Человек развернулся громадными плечами, и Дойл вознамерился уходить, пока Койл не окликнул его снова.
А где Даффи, чтоб я с ним поговорил?
Позже будет.
Пока вечер завершался, тени мужчин сливались с землей. Они спустились ниже в лощину, и Койл отправился искать Даффи, но того нигде было не найти. Они приготовили себе еды на костровищах, и попили виски, и поглазели на монашек, и одарили тех голодными взорами, и усталые разбрелись по своим палаткам, каждый отягощен ныне бременем страха, ибо недуг вокруг них только нарастал. Болело двадцать человек, и семерых из их числа уже похоронили, для покойников никаких деревянных гробов, ни торжественной службы, ибо ни один не желал связываться, и копать могилы осталось только кузнецу. Они лежали в постелях своих, костры снаружи умирающим танцем по холстине их палаток, и слушали случайные плевки древесины, когда огонь падал в пепел.
В палатку вошел Морис и лег, а через минуту встал опять и вышел вон, а когда вернулся вновь ко входу, заговорил.
Ну все, ребята. Не стану я тут околачиваться.
Один из мужиков велел ему тогда ступать отсюдова нахер, и он сказал, что не станет тут околачиваться с такими муднями, как вы, тоже, и попросил кого-то передать ему его пожитки. На расстояние вытянутой руки ему протянули его тарелку, и он ее взял и засунул в седалище штанов. Рискну да пойду пешком до Филли, сказал он. Дважды похер, да сами знаете, куда лопату засунуть.
Мужчины расхохотались и сказали ему, что он спятил, а он тоже рассмеялся и ответил, что уж точно все обстоит ровно наоборот.
Койл уснуть не мог и слушал, как мужчины принялись переговариваться да ставить под сомнение то, что Морис имел в виду, в голосах у них докука да неуверенность.
Может, и прав он, произнес голос.
