Они праздно стояли или рассиживали за картами, но душу в игру не вкладывали, ибо каждый втайне спрашивал себя, не заболеет ли и он, а потом один встал и кивнул на устье лощины. Человек верхом едет, сказал он. Они повернулись и посмотрели, как подъезжает всадник, туча пыли взбита копытами за его животным. Лицо у верхового было повязано шейным платком, а шляпа надвинута низко на глаза, и они увидели, что лошадь что-то за собой тащит. Всадник поравнялся с болотистой низинкой, в которой располагалась стоянка, и натянул поводья, не доезжая ограды. Они посмотрели, как отвязывает он веревку и швыряет ее наземь, и вот уж развернулся и ускакал прочь. Мужчины встали и подошли туда, где останавливался он, и увидели, что оставил он тело. Лежало оно ниц в грязи с петлею на шее, и Мелок его перевернул носком. Физиономия у человека была вся исцарапана и стерта до крови, зубы выбиты, а десны кровоточили, и увидели они, что это тело Мориса. Под всею кровью губы его были серы, а белки глаз буры, а конечности темны от его собственных испражнений. Люди стояли пораженные, а кузнец медленно подбрел к ним и поглядел на тело. Вздохнул, потирая себе усы тылом ладони, и отошел прочь, и вернулся, нянькая старого мула с тележкой. Погрузил на нее тело, и Койл за ним понаблюдал и подошел. Какого хрена? спросил он.
Вновь кузнец вздохнул. Тут вокруг такие люди, кому б хотелось, чтобы ваша братия только своих держалась, сказал он. Просто так вот оно есть. И он повернулся и повел мула прочь.
Койл сходил в палатку лазарета и поглядел за Резчиком, заметил, насколько тот ослабел. Тело его натянулось, а глаза раскинулись вширь, словно у того, кто взирает откуда-то издалека, а дыханье простое дополнение к существу его. Поглядел он на других недужных, ссохшихся и высохших, словно дряблое дерево, выброшенное на берег морской, а потом Резчик повернулся к нему и прошептал. Койл нагнулся расслышать.
Поговори со мной, сказал Резчик.
Что тебе сказать?
Хоть что.
Койл поглядел на него изумленно, а потом заговорил.
Помню что-то вроде сна с ночи. Весь день про это думаю. Такое настоящее, что будто сам там был, знаешь? Будто кусок его с собою прихватил.
Резчик на него посмотрел. Где был? спросил он.
Койл улыбнулся. Утро там яркое через край, так-то, а я в лесу, у меня в руке топор, а лес вокруг меня весь густо чеканный. И во сне я знал, что вернулся домой.
Резчик снова зашептал, голос почти что не услыхать. У меня в кармане.
Койл нагнулся над ним, и сунул руку ему в карман, и зацепил в нем что-то такое, что пальцы его немедленно распознали всего лишь на ощупь, и он это вынул. Ленточка.
Резчик прошептал. На дороге. Так и не выбрал время.
Койл лишь взирал на нее, а потом кулак его на ней сомкнулся.
Валяй, сказал Резчик. Езжай домой.
Койл разжал кулак, и сложил ленточку, и сунул ее себе в карман, и взялся потом за руку Резчика, и туго сжал ее. Вот же хрен ты старый.
Он прошагал по выемке, мимо мужчин, сидевших ссутулившись, и никакого прощанья им не уделил, ничего не сообщил им о своих намерениях, что собирается он сбежать от фигуры смерти, коя за ним по следам, что намерен он добраться до дому, что ему жену и дочь лицезреть нужно и он так и сделает, но пока шагал вверх по краснощебеночному склону, мысли его начали на него давить своей тяжестью, и он, дойдя почти до вершины, вынужден был сесть на скальный выступ, чтобы подумать.
Подумал он о своей жене, сломленной на кровати, и о свете раннего утра в домушке, и о малости детки своей. Не больше почти что его руки, слизь обтекает пленкой все тельце ее, а глазки еще не открылись. Красота. Повитуха сказала, что нельзя его вовнутрь пускать, но он ей не внял и посмотрел, как она подносит нож к пуповине у детки на животике, режет ее, чтоб дать детке жизнь самостоятельную, радость, как свет прорывается излиться из него. Еще подумал он об отце своем, и о том, когда был ребенком, и о спокойном поощренье от человека того, вкопаться рукою вовнутрь животного, ухватить за голяшку и затем дернуть, пока жизнь не хлынет к нему тем тоннелем, жизнь клейкая и сине-ахающая, и отец его вдувал жизнь в нее собственным своим ртом, а он стоял и смотрел, гордость его раздувалась.
Под собою видел он лощину, всю разодранную до мяса, между тем как мужчины сидели, будто камни, вольными кругами, и тут взбрела ему в голову мысль. Не могу я бросить умирающего. Просто не могу. И глянул он на небо, как будто мог у него что-то вызнать, но тому, что увидел он, было нечего ему сказать, и он вытащил ленточку из кармана и посмотрел на нее, и увидел он лицо своей крохотули-детки, и дал себе слово, поднес ленточку к губам, и положил ее потом обратно в карман, встал и двинулся обратно вниз.
Ну-ка, ребятки, сказал он. Этим людям тут помочь надобно. Их нельзя оставлять самих по себе. Надо их отсюда вывезти.
