В мирное время эта гибкость могла проходить благополучно. Но в церковной смуте она нанесла ему сильный удар, от которого он, переживя бурю глубокого душевного потрясения, поднялся в надлежащем достоинстве, в присущей ему духовной красоте. Патриарх удален от церковного Управления. Основатели живоцерковни-чества, худшие из церковного клира, самочинно объявившие во всей Церкви себя Высшим Церковным Управлением, будто свободно переданным им Патриархом, потоком устремились к захвату в свои руки всей Церкви.
С борьбой ли, без борьбы ли, волею ли, или неволию, ведением ли, или неведением, – кто знает? Но попущением Божиим был увлечен сюда и митрополит Сергий. Его присутствие здесь, несомненно, придало живоцерковничеству огромную моральную силу и, быть может, некоторые чрез него и преткнулись о камень соблазна, перейдя в живоцерковный раскол. Но думается, что сам он своим светлым умом, более чуткой совестью, скоро почувствовал и уразумел силу падения. Но пред кем покаяться? Кто исцелит душу? Патриарх заключен. Целый год пришлось ему быть с самим собой, нося в себе свое падение, омывая его воздыханиями, а может быть и слезами. Освобожденный Патриарх обратился ко всей Церкви с посланием, в котором всех отступивших в живую Церковь иерархов назвал, по праву апостольского преемства, безблагодатными. Восчувствовал правду эту митрополит Сергий, и один из первых, если не первый, предстал пред Патриархом и всей Церковью с сокрушенным покаянием, снявши все иерархические одежды, как символ иерархической благодати и высокого сана, оставшись в положении простого инока. Потребовал ли от него такого покаяния Патриарх, или он сам предложил Святейшему свою искреннюю просьбу о том, только появление кающегося выдающегося иерарха пред лицом Первосвятителя с сонмом иерархов и духовенства, среди переполнившего собор народа, не говоря о произведшем на всех огромном впечатлении, свидетельствовало о таком глубоком сознании своего падения, перед которым в ничто обращались ложный стыд и все взоры и разговоры внешнего мира, лишь бы быть в единении с Матерью Церковью, а через нее и со Вселенской, в которой одной достигается спасение. От лица всей Церкви Патриарх принял покаяние, восстановил его в митрополичьем достоинстве и поставил его сослужить ему в Божественной Литургии первым после себя. Митрополит Сергий встал в подобающей ему высоте и природном достоинстве, величии духа. О слабости воли в нем тут уже говорить нельзя. Дальнейшие четырехкратные темничные узы для него были такими, о которых он рассказывает всегда с приятной на лице улыбкой. Ни тени огорчения или укора кому-либо. Кажется он желал их, чтобы с избытком, если только можно говорить здесь о духовной мере, покрыть свое грустное прошлое, и возрастать духовно.[6] Ни разу даже он не обмолвился мне о тяжести тюремного заключения, как будто ее он и не чувствовал. Это от того, что день и вечер он расположил для богослужебного и, так сказать, келейного молитвенного подвига, применительно к тем часам дня и вечера, когда он выполняется на свободе. Ему приходилось почти всегда жить в одиночной камере, в которой находилась койка, стол и стул. В определенное время доставлялся обед, восполнявшийся в достаточном количестве приношениями православных, кипяток при выдаче определенной порции чая и сахара. Для обеда и чая требовалось немного времени, а остальное он так располагал: утром по приведении себя в порядок от сна, прочитывал все положенные утренние молитвы; затем, после малого перерыва, становился для отправления утреннего богослужения, вычитывая положенные псалмы, а на кафизмах хорошо знакомые ектении, песнопения, отдельные песни знакомого канона и первый час. Часов около 9-ти читал 3 и 6 часы, пел так называемую «обедницу» и песнопения литургийные; вечером совершал вечерню и вычитывал полностью молитвы «на сон грядущим». Никогда, говорил он мне, на свободе не приходилось на память вычитывать, положим, часы шестопсалмие, и я думал, что не смогу прочесть, а потом постепенно все вспомнилось, так что уже впоследствии все это выполнялось без особого напряжения памяти. В промежутках времени отдавался религиозному размышлению: св. Евангелие знал, много раньше читал. Так духовно наполнялся весь день, все время отдавалось духовному деланию; потому проходило оно сравнительно незаметно; а главное, в душе не было ни раздражения, ни озлобления, а всегдашнее сознание – за истину Христову. Поэтому, я не удивляюсь, что четырехкратные узы Первосвятителя нисколько не умалили в нем враждебного благодушия ко всем и всему, но даже как будто прибавили.
Кажется после третьего заключения он был отправлен в один из монастырей Нижнего Новгорода без права выхода за стены обители.
