Я сегодня, когда из Сезонки уходил, все время оглядывался в поисках той самой бабушки. Шел и понимал, что я сегодня был там, где должен быть давно, потому что меня тянуло туда, как к тому дешевенькому колечку в магазине, на котором был изображен Георгий с копьем. Тогда я, замерзший и всегда полуголодный, нашел для себя чудо. Сегодня я услышал голос своего детского чуда, которое охраняет тех, кто ищет спасения.
По тапочкам я ошибся, они стояли у порога, а мама, похоже, в дежурных калошах шуровала лопатой в курятнике. А оладушки горкой стояли на столе. Пришла мама, и мы уселись за чай. Меня очень подмывало сказать ей про квартиру, куда я мечтаю отселить ее, пока буду служить в армии. Но я сдержал себя до той поры, пока не получу все бумаги. Сказал, что через девять дней улетаю опять в командировку, и сейчас, видимо, буду подольше. Она опять поняла это как проявление ко мне доверия на работе, и что мне обязательно надо в дорогу напечь пирожков. У Лагутина лицо этим вечером было какое-то ожидающее. Он, видимо, ждал от меня побед, к которым я был совсем не готов. Победители живут по своим внутренним правилам, а это означает, что неудачники – по своим. А больше всего – середняков, у которых жизнь тоже по своим правилам, и это, наверное, справедливо.
Утро было очень теплое, и я было решил пробежаться по знакомому с детства маршруту. Но из страха промочить ноги и заболеть не вовремя, я пошел в зал, а там уже с 8-ми утра было движение. Большая группа «нашенских» сидела в фойе, одетая по-полному, в ожидании каких-то распоряжений: явно или «несунов» идут ловить, или в частый сектор сантиметрами вымерять те квадратные метры, которые разрешалось иметь гражданам. А может быть, даже искать средства производства, которые прячут по тумбочкам. Как бы то ни было, но все будет проходить согласно утвержденному плану бюро Горкома, тому плану, который приводит в соответствие чего-нибудь чему-нибудь. Дружинников вышкуривали за прорехи в охране спокойного отдыха руководства на той самой свадьбе. А по существу-то все оказалось по-другому. Актив собрали, чтобы отвести на учебу. Дело в том, что пока при столкновении с правонарушением они имели право задержать человека и доставить его в отделение милиции для разбирательства. А теперь им готовят право самим составлять протоколы о нарушении правопорядка и проверять документы. В новом законодательстве была предусмотрена административная ответственность за неповиновение дружинникам, и «нашенских» собирались учить, как распоряжаться своими властными полномочиями на улице. А «нашенских» учить – только портить. Уж они-то своими полномочиями найдут как распорядиться. А я в зале четко отработал свои полномочия, да еще 15 минут лишка прихватил.
Когда вышел в фойе, блестели нашвабренные полы после толчеи «нашенских». Из кабинета директора раздавался бас говорящего в телефон – это был он сам. На этой должности он пребывал с самого дня сдачи в строй этого объекта, что произошло ровно к 50-летию Октябрьской революции. Его здесь появление было явно непростым. Это был человек с высшим педагогическим образованием, и лет 15 до этого он был директором большой городской средней школы, которая имела хорошую репутацию. Характера он был покладистого, с людьми не груб, всегда жил и работал в рамках существующих правил и распоряжений. Но где-то семь, а может восемь лет назад у него что-то случилось в личной жизни, он развелся с женой и стал увлекаться спиртным. С работой в школе стали выходить осечки. Болтали, что вроде причиной того была молодая учительница, но никто толком ничего не знал. Все дошло до того, что его уже собирались исключить из партии и убрать из школы, но такой исход по нему оказался невозможным. Дед его в свое время был активным участником революционного движения и становления советской власти в этих местах, и вроде как был каторжанином ненавистного царского режима. О нем даже были упоминания в письменных хрониках тех самых революционных бурь. И решение по нему было не принято, но и в школе ему уже алкоголь не давал полноценно работать. Партия приняла правильное, идеологически выверенное решение – в юбилей революции перевести его на новую должность, а то, что здесь он бухал день через день, никому не было помехой. Его тут вообще редко видели. А «нашенских» и всей этой бравой дружины он все время сторонился, говоря, что с ними он только территориально рядом, и старался жить, никому не мешая и нигде не проявляясь.
Когда я выбрался из душа, он сидел рядом с вахтершей на диванчике, а по тому, что он подошел ко мне и подал руку, я понял, что он ждет меня. Он пригласил меня в свой очень казенный кабинет, без доски почета, без графиков выполнения планов и перечня социалистических обязательств. В общем, кабинет идеологически голый, даже без портрета вождя на стене, и окна были без штор. Стараясь не басить, он вот что мне поведал. К нему недавно обратились общественники–спортсмены, помочь им с оборудованием для тренировок. Они, общественники, никем же не финансируются и потому ничего не имеют.
