– Я согласился им помочь. Не мог бы ты рассказать, что им будет полезно, и нам не в ущерб?
Я, конечно, сразу согласился, и мы пошли в закрома. А они были полны, там было шага не ступить. На складе кучей были навалены теннисные столы, какие-то байдарки, канаты, мячи, барьеры для бегунов и прочее. Все было обильно раскрашено пауками, но сырости не было – склад отапливался. Директор показал мне на два здоровенных мешка в углу и попросил один вытащить. Мешок был зашит веревками и, видимо, ни разу не вскрывался. В мешке оказалось 10 пар новеньких боксерских перчаток отличного качества. Это был клад. Директор присел на кучу этих спортивных изделий и рассказал, что эти два мешка Дворцу на открытие подарили нефтяники, но какой-то на них не было бумажки, и он их не оприходовал. Так они и провалялись до сих пор. Он был согласен отдать один мешок, а второй оставлял на всякий случай. Я видел, что у стены стоят еще два великолепных боксерских мешка из буйволиной кожи, а это не наша кирза. Я видел однажды такой мешок, в него надо было кольца стальные вставить и цепи подобрать. Директор, конечно, не понимал их ценности и сказал, что их можно отдать, а то тут только место занимают. Вообще надо сказать, что директор был натурой непростой, он не так давно еще участвовал в одном скандале, и опять его не решились лишить партбилета. На первомайской демонстрации он, как хранитель революционных традиций, стоял на трибуне вместе с секретарями. Когда пошла колонна «нашенских», подтянутые и с наглаженными повязками, кто-то из секретарей сказал ему восхищенно:
– Хорошо ваши идут.
А тот ему, будучи уже пьяным, ответил:
– Хорошо, если бы вы им еще рубашки коричневые пошили.
И тот секретарь так струхнул, что вынес это на обсуждение, чтобы вдруг никто не подумал, что он не отреагировал на это. Но на обсуждении решили, что директор совсем не это имел в виду, и от него вновь отстали.
День сегодня начинался очень удачно. Если завтра Стас это заберет, то вечером у них будет праздник. И опять оказалось, что все хорошее еще не кончилось. В дверях он меня окликнул; в руках директор держал лапы, и со словами:
– Они у меня в шкафу валяются уже пять лет, может тоже пригодятся?
Я кивнул, это прямо утро чудес. Я вышел на улицу; было так тепло, что казалось, что одуванчики распустятся. Теперь уже дырка под крыльцом была надежно заколочена. А под бугром на помойке сидели вороны в ожидании жертвы. Они видели одновременно и вход в здание, и марь, и «Нефтянку», которая тянула на себе мазут, убивающий все живое вокруг. Через марь была видна и Чеховка, и Сезонка. Стервятники были уверены, что они все равно где-то найдут себе жертву, может, уже мертвую, а может еще нет. А их время отъедаться наступает по весне, когда вытаивают «подснежники». Тех, вытаявших, в общем-то и обнаруживают по сборищу и истошным крикам воронов. Потом мой бывший одноклассник едет туда и собирает павших, раскладывает их по неструганым гробам, где по двое, а где по трое, и заносит номера в дежурный журнал. Никто не искал в тех трупах ни убитых ножами, ни задушенных веревками, ни отравленных. Это просто был сезонный сбор занесенных буранами. А стервятникам было все равно, как они туда попали – или их бураном занесло или люди их в снег закопали. Стервятники пировали, им в это время было хлопотно, они выводили потомство, и, наверное, это было справедливо тоже. Ну и, конечно, подумав про своего одноклассника из морга, я тут же вспомнил Ирину. Видимо, это хорошо, что я потерял ее номер, мне кажется, я бы не удержался и позвонил. Упрямая эта сила, и дна у нее нет.
Где-то в облаках гудел «железный слоник». Он привез нам свежие центральные газеты и письма для частных лиц и организаций. А в десяти метрах от меня два пацана лет десяти пытались надеть слетевшую цепь на звездочку велосипеда «Подросток». С бугра в нашу сторону двигался какой-то транспорт. Жизнь текла, как ей и положено, без остановок и пауз. Возможно, уже пришло время убивать и миловать, но время врачевать еще явно не наступило.
