Вечером сегодня я ждал событий, и они случились. Пришел второй «керосинщик», он был осунувшийся, бледный, но полный радостных эмоций. Он всех прямо позабавил рассказами про Дружка, который, оказывается, стал санитаром в бараке, под которым его устроили. А было так: когда ночью мужики выходили по-маленькому и пытались поссать прямо у крыльца, Дружок начинал лаять и гнать их к сортиру. Дружка не обижали, прикармливали кто чем мог. Когда «керосинщики» услышали, что Стас едет в их бывший приют за инвентарем, то прямо жалобно напросились в помощники. Я разрешил, опять же, – в обмен на хорошие оценки в школе. Тетя Маша, будучи уверенной, что без бумажки им ничего не дадут, принесла такое письмо за подписью директора Дома пионеров. Туда осталось только записать, что им отпущено. То есть вписать, что будет от щедрот даровано. Мне этот ассортимент был уже известен, я не стал это озвучивать, сам себя боясь сглазить. Но все же сказал Стасу, чтобы он мешки сразу отвез на завод доработать, а остальное вез сюда. Рассказал ему и про новый ринг, который разобранный валялся на том же складе, и надо будет придумывать целую схему, как выхарить этот ринг. И подсказал, что надо будет это спланировать ко Дню пионерии, но так как меня в этот момент с ними не будет по понятной причине, сами пусть решат, как это лучше сделать.
Пришла тетя Маша и сказала, что сейчас у директора сидит три человека, одного из них она точно знала, он здесь раньше руководил каким-то кружком. Для меня это было волнительно, и в таком состоянии я принялся проводить тренировку в надежде, что спустится директор и официально нам представит нового руководителя секции бокса. Но такого не случилось. Четыре человека на самом деле спустились, пересекли наш коридор и исчезли, а я узнал в одном из них физрука. Но как бы там ни было, вопрос двигался, и я рассчитывал разрешить его до своего отъезда. Тетя Маша, чтобы меня успокоить, сказала:
– Чтобы его оформили тренером-общественником, от него тоже нужны бумаги, а на это тоже нужно время. А времени у меня до отъезда оставалось совсем немного. В этот раз мы опять хорошо потренировались, были мокрые и с хорошим настроением. Только бледному «керосинщику» не разрешили бегать, и он сидел, хоть и бледный, но очень заинтересованный. А когда Стас сказал, что завтра надо помочь избавиться от накопленного хлама и подготовиться к размещению нового инвентаря, «керосинщики» опять первыми предложили свои хилые возможности. На улице было тепло, но уже темно, хотя лозунг на торцовой стене, извещавший о том, что мы идем верной дорогой, еще читался. Дорога домой была легкой и недолгой, а на мари мне даже показалось, что кто-то посвистывает.
Верно, из-за теплой и безветренной погоды сегодня прилично показывал наш телевизор Горизонт. Я с хорошим чувством посмотрел мелодраму 1960-го года «Прощайте, голуби». Это было хорошее и доброе кино. А лучшим там был Вовка, которого играл начинающий Савелий Крамаров. Фильм о людях и голубях – символе мира, чистоты, любви, безмятежности и надежды. Образа искупления. А у нас вот нет голубей, значит, нет и ничего из перечисленного. В этих мыслях я так и уснул в этот вечер.
Утром я все же побежал по улице, по своему старому маршруту, уж больно было с утра тепло и безветренно. Дыхалка работала без замечаний, и общая физика также не хромала. Прибежав в зал, я в тамбуре разулся и уже в носках прошел до зала. Бабушки-вахтеры очень меня за это уважали. Хорошо, с желанием, поработал на снарядах. Я явно чувствовал нехватку спарринг-партнеров, но их негде было взять. Когда я возвращался из душа, бабушка доказала свое хорошее отношение, заварив чаю. И еще на дне баночки оставался мед, и я выскреб его с аппетитом. Такого продукта в наших Палестинах не водилось, как и тех самых голубей. А «нашенские» вахтерам заявляли, что если будут разуваться в тамбуре, тогда какого хрена вам, старухам, зарплату платить? А я своим разуванием вызывал восторг бабушек и, конечно, ненависть «нашенских».
