Пошел к физруку; его на месте не оказалось, но на двери висело расписание, и я, решив подождать 15 минут, зашел в техникум. Там во всех аудиториях шли занятия. В одной дверь была приоткрыта, и я заглянул в маленькую щель. Ребята и девчата сидели сосредоточенные и что-то писали, изредка поглядывая на доску. Мне, человеку, ни капли в технике не сведущему, но умеющему рассуждать, по записям на доске было понятно, что они решают задачи по сопромату. А преподаватель – стройная женщина в очках, лет 50, наверное, и была та, о которой мне говорил физрук. Неожиданно кто-то потрогал меня за плечи. Я повернулся, рядом стоял искомый физрук. Он, оказывается, ходил в столовую, то ли позавтракать, то ли пообедать. Я показал пальцем на аудиторию и вопросительно на него посмотрел. Он утвердительно кивнул, и стало понятно, что это и есть жена того человека, мысли о котором не покидали меня последние дни. У физрука в руке была тарелка, закрытая другой тарелкой. Там явно была какая-то снедь. У себя он воткнул вилку чайника в розетку и поднял верхнюю тарелку. Там лежали четыре фаршированных блина, очень даже аппетитной наружности. Я не задавал вопросов, ожидая, что он сам начнет говорить. И он начал. Человек на его предложение подхватить секцию бокса Николая Максимовича отреагировал неоднозначно и поинтересовался, чья эта инициатива.
– Но я ему ответил правду, что это от Колиных воспитанников. Имея уже историю работы на общественных началах и зная свое бесправие в такой работе, понимая, что его сегодня пригласили, а завтра выгонят, он хотел каких-то гарантий. Он хотел работать с молодежью и не скрывал этого, но все мы из своего жизненного опыта понимали, что бесправие может здесь быть обеспечено любому. Бесправие было частью нашего бытия, но, к счастью, не определяющим. Тогда я притянул к разговору своего товарища – техникумовского водителя, который когда-то работал в Доме пионеров и хорошо знал директора, и мы, собравшись втроем, поехали в Дом пионеров.
В тот день я их и видел выходящими на улицу вместе с директором.
– Неизвестно, какие у директора были отношения с тетей Машей, но она явно накачала его перед нашим приходом. Директор нас встретил очень любезно и официально предложил поработать на общественных началах с детьми и молодежью в доверенном ему властями города учреждении. Это уже было нечто, и бывший капитан, который плавал когда-то на кораблике по Москве-реке, согласился встать на мостик ушедшего от нас колымского страдальца. Но чтобы начать работать, нужны были кое-какие справки, и решили, что тот их получит до пятницы. Как только будут справки, директор издаст приказ, и в пятницу же представит его секции. И он сразу же может начать работать с пацанами по уже согласованному графику тренировок.
Чайник вскипел, и физрук предложил прикончить блины, что и было быстро сделано. Мне не хотелось его благодарить, и, кажется, он сам того не хотел. Уходя, я еще добавил, что, когда его будут представлять, меня не будет, как меня не будет и на первой тренировке. А 27-го мне уже улетать. Мне не хотелось, чтобы этот человек чувствовал за меня хоть какую-то ответственность. У тренеров такое бывает. Физрук чуть подумал и согласился. Мне казалось, что так справедливо. Как бы там ни складывалось в будущем, но то, чем жил мой тренер Николай Максимович, всегда оставалось для меня главным. Физрук проводил меня до дверей, попросил еще до отъезда зайти. Я пообещал, а он сказал, что на представление хочет тоже с ним пойти и подарить секции те перчатки, что ждут своего часа в его шкафу. Вот у меня и появились ясные ответы. Мне казалось, что я за эти последние дни даже как-то повзрослел, что ли. Такое, наверное, бывает, когда сам перед собой ставишь задачи, а потом сам добиваешься их исполнения.
А в коридоре Дома пионеров – куча мусора. В конце, в маленьком зальчике, – шум и голоса, а атаманом у них тетя Маша, что с большой шваброй полы намывает, а кот Дружок пытается прокатиться на мокрой тряпке. В коридоре у стены лежат горкой серые мешки, значит Стас вернулся, в мешках – перчатки.
Освобожденный от отживших свое вещей, которые из бедности еще пытался как-то использовать Николай Максимович, зальчик стал просторнее и светлее. Мальчишки толпой держали сломанную стремянку, с которой Стас реанимировал крюки в потолке для мешков. Светлее стало от того, что окна отмыли, да и лампочки какие поменяли, какие протерли, а тетя Маша углы выдраила. Я смотрел на нее в тот момент, когда платок вдруг спал с ее головы и по плечам рассыпались красивейшие каштановые волосы. Она по возрасту явно была не старше Лолы Евгеньевны, только это были совершенно разные женщины. Вот тетя Маша здесь замещала все специальности, на которые власти выделяли копеечное содержание. Она была и комендантом, и секретарем, и уборщицей. Она была из тех женщин, которых называют матерью жизни, а не женщиной-праздником, но они тоже, наверное, нужны, чтобы можно было выбор сделать.
