Чуть обсохнув, двинулся домой, напился чая с вареньем из рябины, наелся хлеба и двинулся в магазин по обычной программе. Что-то легкое мама сама приносила, а я должен был тащить хлеб и крупу. Бараки казались какими-то покинутыми, на моем крыльце сидел тепло закутанный мальчик лет, наверное, четырех. А рядом из окна выглядывал еще один такого же возраста. Я подумал, что, смотря на них, высматриваю сам себя с какой-то грустью уже очень взрослого человека. А мне всего-то 18 лет, и сейчас надо не ошибиться, выбирая пути. Когда проходил мимо своей школы, там, вероятно, уже шел третий урок, а у меня было ощущение, что я настолько далеко от всего этого, и я не понимал, хорошо это или плохо. А на подходах к магазину вместо того скобяного сарайчика, где я увидел первый раз в жизни изображенного на колечке святого, а теперь торчали только пеньки, мне вдруг причудилось, что мое детство ушло безвозвратно и навсегда, и теперь всегда будет предметом моей тоски, и это, наверное, справедливо.
В магазине я загрузился по полной. Капроновая сетка аж трещала, когда я ее на спину закидывал. Ветер бил непонятно откуда, но мне легко шлось в горку. У моего барака детишек уже не было, зато у соседнего стоял милицейский мотоцикл с люлькой. Это был точно тот, что помог «керосинщикам» встать на путь исправления. Нашему участковому служилось хорошо. В случае крупных барачных драк или какого-то нашествия он звонил в городской штаб народной дружины, и те уже через пять минут пешком были на месте и били всех подряд, на кого добрый дядя-милиционер показывал. Потом дружинники подписывали протокол и как свидетели, и как охранители тоже. А милиционер хлопотал им о денежных вознаграждениях через свое ведомство, но чаще выдавали грамоты, а иногда и почетные грамоты. Председателем штаба народной дружины был тот самый секретарь, похожий на моего, проживающего в курятнике.
Дома я наварил большую кастрюлю перловки и выставил остужать на улицу. Я всегда, когда выставлял на улицу остужать куриную кашу, бросал горсть воробьям, вот и сейчас они еще горячие зерна хватали с земли, выплевывали, а потом сидели и ждали, пока зернышко остынет. Когда каша остывала, я ее тащил курям, но вдруг вспомнил, что этой весной мне никак не половить мальмы и гольянов, по причине того, что меня здесь просто не будет. Я отвязал от потолка банку с червями и вывалил их в кашу, в которой уже греблись куры. Те были страшно рады пытавшимся расползаться червякам. Я постоял минут пять и понял, что пока я здесь, из подземелья никто не решится вылезти на это пиршество. Я поставил пустую банку из-под червей на самую щель и услышал, как она брякнула. Похоже, там занервничали. И это справедливо, наверное.
Днем хорошо потеплело, даже несколько незабудок выглянули голубыми глазками с грядок. После утренней тренировки, получки и похода в магазин я даже чуть-чуть вздремнул под телевизионное шипение, призывающее к всеобщему атеизму. На западе выглянула полоска неба с большим закатным светилом. Завтра день обещал быть погожим. Над марью со свистом пролетела стайка вальдшнепов. Вот это, похоже, уже были последние обитатели. Все убегали от нашей зимы. На базаре с грузовика опять сгружали ящики с водкой, делая запасы к выходным дням. Похоже, в городе была получка, а это много что значит; даже на крыльце пивбара было странно тихо. Возможно, вчера после бани «нашенские» зачистили территорию. И тут, в сопровождении всей этой безветренной идиллии, на Февралитке из крайнего барака, из крайней комнаты с открытым окном звезды, покорившие весь мир, исполняли «Yesterday» и, главное, не на русском языке.
