Когда я открыл дверь в коридор, который и был нашим залом, то был сражен обилием света. Были включены все лампы освещения, чего я, собственно, никогда и не помнил. Их вкручивал Стас, и процесс, видимо, только что закончился, так как лестница стояла около стенки, а Стас с тетей Машей сидели у скамейки и купались в обновленном свете. Вечер начинался с хорошего момента. Но это были еще не все хорошие новости. Оказывается, Стас не стал тянуть с визитом к директору Дома пионеров, а в сговоре с тетей Машей они его сегодня выловили уже в конце его всегда укороченного рабочего дня, вот откуда и лампочки. Но это не главное: они сумели его уговорить обратиться с просьбой к своему приятелю и собутыльнику, тому самому директору Дворца спорта, который, как я уже знал и понял, очень даже дистанцировался от штаба Народной дружины города, и вообще от «нашенских». Так вот, для этих двух друзей суббота была главным днем недели: они вечером, по-директорски, ходили в местный ресторан выпить бутылочку коньячка. Завтра была суббота, и он обещал с ним поговорить. К слову сказать, пока лестница была в работе по электричеству, по настоянию тети Маши в тамбуре над входом Стас прибил красный лозунг «Профсоюзы – школа коммунизма». Со слов тети Маши, я его не заметил, и, по ее представлению, это значило, что уже пришел вечер. Похоже, лампочки она вытянула из директора взамен на то, что мы повесим этот лозунг. А мы подбирались к помойке и закромам этой самой школы коммунизма. Мало того, в процессе беседы с директором выяснилось, что его племянница работает там же, где и Стас, – на механическом заводе, что Стаса очень смутило, ибо у них там намечались понятные отношения. Собственно, и выяснилось, кто теперь может повлиять на нашего директора.
Стас меня был старше на год, он окончил техникум и пошел работать на механический завод. В армию его не взяли как единственного кормильца своей мамы, которая была инвалидом труда. Парень был очень хороший и старательный, но Николай Максимович с ним успел всего лишь год поработать. Из всего сегодняшнего коллектива он был самый старший и мастеровитый. Так вот, даже на этой хорошей новости ничего еще не закончилось. Тетя Маша ушла в свой угол, но вернулась, и не одна, на руках у нее сидел тот самый кот из желтого «Москвича». Глазам не поверить: он был искупан, расчесан и смирно лежал на ее руках, прижимаясь к груди! Мальчишки еще до обеда приволокли его в той самой кирзовой сумке. Нашли его на том же самом переднем сиденье Москвича, и он уже настолько ослаб, что и сопротивлялся очень вяло. Кот уже был и не такой страшный, как мне с первого раза показался. У него была обыкновенная усатая морда. Все пацаны лезли хотя бы пальцем потрогать кота дяди Коли. А когда тетя Маша оставила его сидеть на полу, а сама, вроде как, пошла к себе, он, задрав хвост, тоже без промедления ушел. Все пытались его как-то называть, но имени у него пока не было. А я в это время объяснял Стасу, что пока у них не будет официально утвержденного руководителя кружка, каким был Николай Максимович, любая проверка из ГорОНО, или еще откуда, запретит все эти занятия, а директор будет вынужден подчиниться. А руководителем, согласно правилам, должен быть взрослый наставник соответствующей квалификации, и такого человека еще надо найти, а задача Стаса – чтобы его приняли в коллективе, так как любой юношеский коллектив всегда капризен. Керосинщики на занятия не пришли, и я был, честно, этим озабочен. Пацаны на канаты мотали бинты, значит, прикупили на свои денежки. Тренировка сегодня прошла на подъеме. Все пропотели и нагрузились. В конце Стас еще и речь сказал о том, что завтра, в субботу, предлагает всем сходить в кино. С утра какая-то хрень про любовь, Стас был сам парнем дамирским и умел выразиться, а с 15 часов покажут фильм «Первая перчатка». Кто хочет, сдавайте по 25 копеек, и он купит на всех билеты. Тут наступила заминка по понятным причинам. Я вытащил из кармана зеленую трешку, передал Стасу и сказал, чтобы завтра в три часа мне вернули. Тут среди пацанов пронесся выдох облегчения. Договорились встретиться пораньше, прямо там, у кино.
Домой я шел с хорошим настроем, с мыслями, как сохранить этот кружок и не дать умереть тому хорошему, что есть в этих пацанах. У меня кое-что роилось в голове, и завтра я собирался кое-куда сходить, да еще была трепетная мысль встретиться с Ириной. Я материально был готов и на кино, и на пирожные.
