В субботу прямо с утра было тепло. Я хорошо позанимался, физику покачал, потом долго принимал горячий душ. Вернувшись из зала, маму я уже не застал. Вчера я положил ей на стол 80 рублей зарплаты, себе оставив только 6. Я сегодня точно знал, что мама пойдет в магазин и купит чего-нибудь вкусного. А на завтрак была свежесваренная картошка и половина банки консервов сайры. Завтрак я закончил чаем. На телевизоре, где было лишь два канала, притом второй еще совсем плохо показывал, опять шло про Чили, стадион Сантьяго и некрасиво снятого Пиночета. По местной радиоточке рассказывали об осенней сессии депутатов трудящихся района. Депутаты вовсю старались хвалить друг друга, а особенно партийную организацию.
В 12 часов я со своей неразлучной сумкой на спине двинул из дома. Марь совсем блестела от тонкой пелены снега. Насекомые не летали, и птицы не пели. «Нефтянка» готовила новую партию черной смерти, которая пучилась и иногда даже булькала этим самым горючим газом. Я вспомнил «керосинщиков» – сегодня надо будет обязательно узнать у паренька с Сезонки, который живет рядом, что с ними. Родители ли их не пускают, заболели или вообще и то, и другое? На высоком железном столбе, что держал на себе электрические провода, сидели штук восемь воронов и истошно орали. Эти-то останутся с нами в зиму и будут главными санитарами барачных помоек. На тех помойках других санитаров не бывает.
Сегодня суббота, один из базарных дней. Похоже, в торговых рядах уже рубят свиную тушу. На прилавках лежат несколько курей с картошкой, да стоит телега с каким-то грузом, видимо, тоже для продажи. К обеду тут соберется народ – кто купить, кто продать, а кто украсть. Бабушка, замотанная шалью, сидит перед мешком семечек. В мешке стакан, наполненный с горкой. Около нее, опять же, толпятся ханыги, а бабушка мужским, грубым голосом их материт.
Я иду в техникум к физруку, в полной уверенности, что в субботу с утра у него занятия, и он там. Он сам рассказывал про субботу, когда планировал нам с Сережей время для тренировок. Однажды он мне между делом сказал, что у них с Николаем Максимовичем был друг, очень способный тренер, который когда-то в техникуме вел секцию бокса. Потом ему это запретили. Вот об этом человеке я и думал, как о замене Николаю Максимовичу. Физрук точно был на месте, это я услышал еще по трелям свистка, даже не открыв двери спортзала. Студенты играли в волейбол, а физрук судил. Он встретил меня радушно, вскоре волейбол закончился, и мы пошли с ним в его конторку. Он воткнул в розетку чайник и сел, выжидающе глядя на меня. Я как можно более последовательно постарался ему объяснить, что хотел. И отметил, что надо подать эту инициативу не от меня, а от него самого, в связи с тем, что он дружил с покойным Николаем Максимовичем, и что дело его хотелось бы продолжить. Выслушав меня, физрук стал говорить о том человеке. Ему явно хотелось, чтобы я понял, о ком мы сейчас говорим. Сам он из Москвы, но они с женой уже почти 25 лет здесь работают. Она – выпускница Губкинского института, и по распределению была сюда отправлена, а он уехал с ней, бросив свою работу. А работал он на речном флоте на Москве-реке; где-то там на прогулке они и встретились. В Москве он и занимался боксом в юности. В нашем городе устроился на ТЭЦ, там и проработал до самой своей пенсии, на которую вышел рано, по горячей сетке. А супруга его и сейчас трудится в нашем техникуме, преподает сопромат. Они ждут, пока она выйдет на пенсию, и они уедут обратно в Москву, где живут их дети, которые, впрочем, тоже выросли здесь.
– Когда-то мы вместе с ним организовали тут секцию бокса, и директор был не против. Все было хорошо, но в каком-то исполкоме ваш шеф ДСО «Трудовик» поднял вопрос, что в государственном учебном заведении занимаются самодеятельностью, нарушая утвержденный министерством план по физподготовке студентов. Заниматься можно и в учебных заведениях, но только в рамках ДСО «Буревестник», которого в городе, конечно, не было. Город-то был совсем не студенческий, а рабочий. В общем, засунуло это чудовище свое рыло, и директор, извинившись, запретил нам заниматься. После этих решений товарищ мой крайне озлобился, и со словами, что его желание заниматься пацанами с улицы никому не нужно, тогда, вроде как, навсегда с боксом и попрощался.
