Я сглотнул. Мне не нравилось выражение лица Репина. Ноздри его расширились, дыхание стало рваным, а кулаки сжались так, что руки побелели, особенно костяшки.
– Вика здесь ни при чём, ведь ты же знаешь. Оставь её. Просто не ходи с ней на свидание, а то…
– А то что, красавчик? Ну, что?
Он бросал мне вызов, на который я собирался ответить.
Мне хватило мгновения сбросить рюкзак, подскочить к нему и, схватив за полы куртки, толкнуть к стене школы. Прижав Репина к плиточной облицовке, я готов был стукнуть его башкой о стену. Внутри бушевали адреналин, злость, ревность – всё это отшвырнуло в сторону установки, которые когда-то прорабатывались с психологом.
Он схватил меня за запястья и пытался вырваться, но я держал крепко.
– Тогда ты сам знаешь, что будет. Вскроется всё, – мой локоть надавил на его кадык.
– Мы спалимся вдвоём, – прохрипел он.
– Не я сжигал ту записку. Я даже не знал, что там было.
– Я читал её вслух!
– Правда? – слукавил я. – Не помню, чтобы читал.
– Ах ты…
Он с силой рванул, отцепившись от меня, и тут же его удар прилетел мне в скулу, разбив губу. Вкус крови чувствовался во рту, но на это не было времени, потому что, следуя инстинкту, моя рука уже замахнулась, чтобы оставить Репину под глазом фингал. Всё произошло быстро: мне снова прилетело под ребро, а я ответил в челюсть, и тут же мы отскочили друг от друга. Но не успел я стереть кровь, которая размазалась по лицу, как Матвей опять подскочил ко мне и повалил на землю, башкой я крепко приложился об лёд, оказавшийся под снегом.
Не знаю, сколько прошло времени, пока мы мутузили друг друга, валяясь в снегу. Помню, что он оторвал рукав у моей куртки, а я выдрал весь мех у его. Мокрых и злых, нас растащили ребята, удерживая от дальнейшей драки, хотя казалось, что никто из нас уже не хотел драться. Выскочил охранник вместе с завучем, и вторая, срывая голос, воззвала к нашей совести и разуму. Никто из нас не отвечал. Матвей кивал своему другу, который что-то говорил ему прямо в ухо. Я смотрел на него, всё ещё еле сдерживаясь. Гарик и Томсон держали меня за руки, чтобы я не рвался вперёд.
– Просто скажи, что он первый начал, – посоветовал Саркисян. – Ты знаешь, тебе поверят.
– Угу… – бросил я, только бы он от меня отстал.
Я вытер лицо рукавом, а потом заметил её, стоящую недалеко от завуча. Охранник же загородил Вику, когда подходил ближе, чтобы проводить нас к директору, но мы с Репиным и так пошли за ним, а за нами – остальные парни. Все остановились возле Варвары Андреевны, нервно поправляющей очки. Она, кажется, была растеряна и не хотела смотреть в нашу сторону.
– Как же это вы? Зачем?.. – спрашивала она не у нас вовсе, а обращаясь к снегу или железкам забора, огораживающим школу.
Я сделал шаг в сторону Гончаровой, но охранник схватил меня за оторванный рукав. Я вырвался, оставив рукав у недоумевающего блюстителя порядка, и подскочил к ней.
– Вик… – не знаю, что я хотел сказать. – Вик, это всё…
Она лишь закатила глаза, помотала головой, вздохнула как-то безнадёжно, развернулась и, ничего не сказав, ушла.
– Вик, ты ведь всё равно пойдёшь на свидание? – последние слова я уже не кричал, потому что она завернула за угол школы, где вряд ли услышала бы меня.
– Никто никуда не пойдёт, Астахов, кроме кабинета директора. Будете объясняться там, – опять повысила голос завуч.
И я подумал, что теперь она назло мне пойдёт с Репиным. И это меня волновало больше, чем выговор от директора школы, наказание в виде посещения литературного кружка и разговор с отцом, который состоялся в этот же день и вышиб из меня последние силы.
Чувствовал я себя дерьмово. С Викой после драки поговорить не удалось, на сообщения она не отвечала, а водитель всю дорогу до дома косился на мою распухшую губу и побагровевшую скулу.
Кинув вещи в комнате, я переоделся в трико, майку и кроссы для тренировки и спустился в зал. Здесь пахло чистящим средством, спёртым воздухом, по́том и железом. Дёрнув с крючка пару боксёрских перчаток, я покрепче затянул липучки на запястьях и принялся молотить грушу, пока не почувствовал, как капельки пота стекают по спине в трусы. Вместо висящей кожаной штуковины представлял всё это время ехидно улыбающуюся физиономию Репина, который отказывался оставить в покое Гончарову. Он реально хотел выместить свою обиду на девочке, которая к этому не имела никакого отношения.
Понятно, почему он этого хотел. Матвей догадался раньше меня, а ведь я всё ещё боялся признаться себе, что она не просто одноклассница, не просто игрушка, Вика – девушка, которая по-настоящему мне дорога.
Дотронувшись перчаткой до нывшей скулы, я поднял взгляд на окна. Они находились под самым потолком и практически не освещали зал, но понять, что наступает вечер и мне предстоит разговор с отцом, было можно. Даже обдумать эту мысль не успел, как дверь распахнулась и вошёл мой старик.