Обычно он всегда отправлялся сначала в свою комнату, принимал душ после рабочего дня и только потом, опрокинув небольшой стакан коньяка или виски, начинал бубнёж о том, как мне вести себя, чтобы не позорить семью и память матери. Сейчас же он влетел в зал, резко сбрасывая пиджак, его глаза, точно иглы, пытались проткнуть меня насквозь.
Я растерялся, замерев с полотенцем в руках, когда пиджак полетел на руль велотренажёра, потом туда же отправились галстук и рубашка.
– Привет, – настороженно проговорил я, вытирая лицо.
– Привет-привет, – ответил отец, снимая носки.
Те остались лежать на полу, а родитель потянулся к крючку, где висела ещё одна пара боксёрских перчаток.
– Я… – запнулся я, столкнувшись со взглядом отца. Мне стоило труда разгадать, что плескалось там, – ненависть, злость или разочарование. – Ты сам говорил, что надо заступаться за женщин.
– Ага, – произнёс он, застёгивая липучки. – А ты сказал, что будешь ходить на терапию и разберёшься со своими приступами агрессии.
– Пап, я…
Его строгий холодный взгляд остановил меня. Я понимал, что ничто не сможет меня оправдать.
– Давай будем драться. Ты ведь хочешь драться, цивилизованно решать вопросы так сложно, – он попрыгал на месте, стуча перчаткой о перчатку и разминая плечи.
Отец находился в отличной форме в свои сорок с хвостиком, занимался с тренером три раза в неделю и ещё боксом пару раз. Я тоже занимался единоборствами, но почему-то думал, что этот бой проиграю.
– Я не хочу драться, я просто…
– Тогда защищайся, – бросил он и сделал выпад в мою сторону.
Я увернулся, отбрасывая полотенце, пришло осознание, что он не шутит. Не помню, когда в последний раз мы боксировали вместе. До смерти матери? Пять, шесть лет назад? Теперь мне почти восемнадцать, и мы танцуем здесь друг перед другом, чтобы доказать свою правоту.
– Я слежу за здоровьем, выполняю все уроки, занимаюсь с репетиторами. Стараюсь не создавать вам проблем.
Блок помог мне закрыть лицо, но удар получился неслабым.
– Из-за девки. Опять из-за девки!
Я вытаращил глаза, потому что никак не получалось сообразить, что не так. Потом вспомнил о Маше.
Напряжение между нами становилось невыносимым. Я помнил, что они с мамой начинали встречаться ещё в школе, они влюбились тогда, а потом он долго её добивался. И когда-то он говорил, что всё, что у него есть, он создал ради матери. И… не уверен, что его отец воспитывал так же, как он меня сейчас.
– Эта девушка мне дорога. У неё тоже нет мамы. Мы понимаем друг друга, – попытался защититься я.
Отец сделал выпад, я снова увернулся, отскочил в сторону, не собираясь бить в ответ.
– У тебя есть обязательства. Экзамены, университет, я говорил, что обещал матери, – его голос сорвался.
Я опустил глаза. Отец перестал прыгать, как заведённая на несколько оборотов игрушка, которую он привёз мне однажды из Японии. Он подходил ближе, я посмотрел на него, но тут же отвернулся. Толчок в плечо заставил сделать шаг назад.
– Ты обещал ей!
Ком в горле никак не проглатывался, а в носу начинало щипать.
– Я много чего обещал! Как и ты! Чего только ни наобещаешь, когда понимаешь, что скоро любимого человека не станет…
Отец часто дышал, и грудь его вздымалась довольно резко. К моим ногам упали боксёрские перчатки, а указательный палец заставил сфокусировать внимание на нём.
– Это не шутки, – немного охрипшим голосом сказал он. – И ты не будешь видеться с этой девочкой.
– Но…
– Я запрещаю тебе! – рявкнул он, развернулся и пошёл к выходу.
Меня душили обида и злость. Хотелось расколотить все зеркала, которые отражали наши чувства. Но больше всего наконец хотелось сказать всё, что я столько лет носил в себе:
– Ты не виноват! Не виноват в её смерти!
Он остановился за шаг от двери, но не повернулся ко мне, только, кажется, кулаки сжались в карманах брюк, но я всё равно решил сказать то, что думал:
– Прости себя наконец. Ты не виноват в том, что она заболела и оставила нас. Просто такова жизнь. Позволь себе жить здесь и сейчас, а не только тем, что ты ей обещал.
Он всё же развернулся, сверля меня грозным взглядом.
– Щенок! – сдавленно выплюнул он.
– Да, я щенок. И по-твоему, не имею права ничего такого говорить. Но прошу тебя выслушать.
Отец шагнул ко мне, а я будто пытался принять защитную позу, продолжая говорить:
– Ты не виноват ни в чём. Ни в том, что я болен, ни в том, что я похож на неё. Ты должен дать себе шанс стать счастливым снова. Любить Марину и дочь. Они не заслуживают…
Он сделал ещё шаг и ткнул в меня пальцем.
– Ты…
Но тут же развернулся, схватил свою одежду и ушёл босиком наверх, оставив меня в зале одного со всем этим дерьмом, в котором я оказался. Перчатки полетели в сторону тренажёров, я упал на пол и, кажется, разревелся. Такое со мной случалось в последний раз только после похорон матери.
Стоило признаться себе, что я совершал ошибку за ошибкой, оправдываясь тем, что поступаю правильно. Но в итоге получалось, что чувствовал себя только хуже. Мне срочно надо было связаться с Викой, но она не отвечала на сообщения и звонки.