– Наказом Верхнелицкого казачьего войска, направлен под твою руку, боярин. – закончил свое представление сотник и молодцевато выпрямился, брякнув навешанным на себя железом. Висевшая на его груди медалька Рыцкого похода, тускло блеснула. Сотник был невелик ростом и худощав – даже выпрямившись, он едва доставал коренастому Всеволоку до бровей. Его кривые ноги выдавали прирожденного наездника.
– Добро! – улыбнулся Кручина. – В Черной степи на вас одна надежда.
– Отряд у меня невелик. – как бы виновато скривился Сермяга.
– Так и мы не воевать идем. Человека ученого оберегать будем. – Всеволок махнул рукой. – Сермяга, а че у тебя казачки оборванные такие? – спросил боярин, кивая на разношерстную ватагу.
Сотник помялся, зачем-то опять поправил чуб и ответил: – Так, когда нас у Релицкой речки льяхи-то порубали. Нас почти сотня была и боярина Дылниша отряд еще, с пушками, со стрельцами. Когда заваруха началась, нас то и отрезали от боярина, псы кудлатые… И в “каруселю” взяли… Вот, это все что ушли… Потом нас на постой определили аж в Городище-Волицком. Круг казачий обещал мне людей прислать. Чтобы значит сотню пополнить. Да, видать и забыли о нас… Ну, тут как-то и загуляли хлопцы, выплаты то, тоже “забыли”… Вот все и прогуляли… Одного пришлось из острога выкупать. Вожу вот теперь голожопых, чтоб матку их через колено. Стыдоба конечно… – Сермяга несколько неловко пожал плечами, опустив голову. – А тут наказ пришел – спешно к тебе идти в Черноборы.
Всеволок понимающе покивал. Ситуация была ему знакома. Когда выводишь людей из жаркой сечи, они плохо воспринимают пренебрежительное отношение начальства.
В спорных землях Убойщины постоянно уже на протяжении многих лет происходили нескончаемые кровавые стычки. Старое название местности уже никто и не помнил – когда курганы общих могил стали расти в тех краях как грибы, так и стали называть эти земли Убойщина. Уже не один десяток лет никто не мог поделить эти области – то царь полки посылает, то льяхи подлые свои хоругви шлют, то казацкая вольница набегает, или тумены степняков саранчой по земле идут. Даже из султанатов гости приходят. Так те даже хуже степняков – после них ничего не остается, как корова языком лижет. Лишь трупы смердящие, да хаты сожженные. Гетманы местные только о своей шкуре пекуться. Либо в крепостях сидят, либо на содержании у льяхов – своими куренями пернатым всадникам дорожку расчищают. Люд простой – кто куда подался: кто поумней, те к царю прибились, буйные да справедливые в вольницу казацкую ушли, невезучие – в могилы сырые, или под ярмо султанское. И вся эта кровавая карусель опустошила и обезлюдела этот некогда благословенный край.
…
Волхв подошел к боярину, наблюдающему за разгрузкой обоза, и остановился рядом, терпеливо ожидая, когда Всеволок обратит на него внимание. Позади маялся Сарыш.
– Ну чего? – Всеволок наконец обратил внимание на ведуна.
Волх протянул боярину травинку сухого почерневшего ковыля и внушительно произнес: – Вестник Сормаха принес. Степи нам надо бояться. Сила черная оттуда придет.
– Тьфу ты. – боярин с укором посмотрел на Бродобоя. – Нет, что нить хорошее сказать… Так, мол и так, погадал, да все ладно будет…
– Не печалься, боярин, Сормах нам поможет! Самим, токмо, плошать не надо… – ведун выдал это совсем уж неуместно торжественно.
Всеволок только утомленно покачал головой, и тут же заорал на суетящихся стрельцов: – Ну куда, куда ты это прешь, дубина?!! Вон, в ту телегу неси!!!
…
Следующим утром, Хлюзырь энергично вошел в шатер к боярину, как к равному, не сняв шапки и даже не поклонившись. Всеволок возился с картой на складном походном столике и не подал виду, что заметил непочтительность опричника.
– Здрав, боярин. Пора бы уж дальше двигаться, нечего харчи проедать, казаки уже подошли. – говоря это, опричный десятник зачем-то выпятил нижнюю губу и вскинул подбородок. Наверняка, готовился к возражениям и спорам. – Смотри, напишу ябеду, что баклуши тут бьете. Царь-батюшка по головке не погладит…
– Надо, то надо… А как думаешь, Хлюзырь, отчего тебя – такого молодого и распрекрасного, ко мне приставили, и дали тебе двух самых черных душегубов, руки которых по локоть в кровушке стрелецкой? – через несколько секунд неожиданно спросил Всеволок и хитро посмотрел на опричника.
– И отчего же? – с вызовом спросил десятник, уперев руки в бока.
– А потому что, нет у тебя, человече, ни имени весомого, ни хором богатых, ни мошны полной. И плеча крепкого за тобой тоже нет. Вот пропадешь ты, и никто не вспомнит. А уж твоих палачей заранее похоронили. Слышь, стрельцы зашумели? – за стенками шатра и вправду раздавался многоголосый людской гомон. – Поди, твоих душегубов кончают. То-то смотрю, с утра все в гляделки играют… Мне же полусотню дали из Ельцкого приказа. А напомнить тебе, что твои браты с ельцкими стрельцами делали после Смоляной смуты? И тебя уже списали начальнички твои. Надо ж, одного, с двумя дуболомами послали.
Хлюзырь побледнел, и в отчаянии проговорил: – Это тебе с рук не сойдет. С тебя за убийство детей опричных спросят, да на дыбе.