– Это ты прав, милчеловек, конечно не сойдет. – так же степенно и размеренно протянул Всеволок, сосредоточенно помечая что-то на карте. – Если дурачка этого ученого не уберегу, тоже не сойдет. Ежели он свои игрушки царю не предоставит, ты если сгинешь по дороге – все не сойдет. За все в ответе моя голова. Мне что так, что эдак, нужно дело доделать. Потому, как не сделаю, царь всех нас воронью скормит. А мне не столько себя, сколько людей моих жаль – жизнь итак у них не медовая, да и семьи их батюшка наш не пожалеет. – закончил боярин с легкой издевкой. Затем продолжил со вздохом. – И за Отчизну душа болит… Думаешь, что царь наверху в жиру беситься? Так нет, ему ж надо сберечь нас всех, всю Яровию. Он за все в ответе. Стал бы такой поход затевать, если бы ему все эти Редькины опыты не важны бы были? А мы тут все только о брюхе своем печемся, дальше сапог своих и не видим ничего…
Хлюзырь положил подрагивающую руку на рукоятку пистоля. Ладони его вспотели и лоб покрылся испариной. Всеволок только ухмыльнулся на этот жест молодого десятника и продолжил: – Так что, давай-ка парень, не дури. Хочешь живым остаться и царю услужить – работай со мной и слушай что говорю.
В этот момент за тонкими стенками шатра, людское гневное многоголосье было перекрыто громоподобным матерным рыком и через несколько секунд вошел, грузно пригнувшись, больше похожий на какого нибудь зверя, волхв.
– Слышь, боярин, это что у тебя там за буза? – разводя руками, сурово спросил Бродобой. – Я там пока разогнал всех по углам. А то они одного их этих уже удавили. – волхв брезгливо ткнул пальцем в Хлюзыря.
Опричник стал белее мела, но губы его были упрямо сжаты. “А парень то – не робкого десятка. Бестолков только. Зелен еще.” – промелькнуло в голове боярина.
– Да ты что? – притворно удивился Всеволок. – А мы вот тут с десятником опричным решаем, как жить дальше.
– И чего решили? – поднял бровь ведун.
– Вот нам сейчас, Хлюзырь-то и расскажет…
Фролка, с подачи боярина, немногословно, но очень грамотно запугал зачинщиков смуты. Быстро и в простых матерных выражениях объяснив им их неправильное поведение и его последствия для стрелецких семей. Покорившийся и напуганный Хлюзырь поклялся молчать. Все дело представили, как будто ката не удавили, а тот сам оступился, да на острую ветку напоролся. Теперь, оставшись вдвоем, опричные попритихли, выползая из своей кибитки только по нужде, да за харчами.
…
Повинуясь окрику боярина, полусотник выстроил стрельцов на расчищенной поляне, перед шатрами. Волхв в это время принес на плече и установил на землю небольшой, очень искусно вырезанный и раскрашенный идол Сормаха – так называемый дорожный. Звериная голова истукана смотрела на людей бездонными провалами глазниц, в которых посверкивали вставленные драгоценные камни. На плечах идола, врезанная в дерево, “висела” тяжелая золотая цепь, на массивных звеньях которой змеилась тонкая вязь письма. Как только ведун осторожно поставил истукана на землю, чистое доселе небо стало быстро и неумолимо затягиваться тучами. Как будто голодные боги чувствовали и ждали пиршества. На поляне появился кашевар Збор с жалобно блеющим козленком на руках. Бродобой, почему-то сердито, посмотрел на козленка и, повернувшись к идолу, стал распевно читать молитву, обращенную к богу ненасытности и ярости. Затем, не глядя, протянул руку к Збору и, взяв козленка за шею, ловким и умелым движение перерезал животному горло. И на истукана полилась красная вода жизни. Волхв вытащил из котомки полкраюхи хлеба и, щедро полив ее кровью, положил перед резным изображением своего бога. Вдали громыхнул гром и явственно потянуло холодом. Некоторым из самых пугливых стрельцов даже показалось, что на звериной морде тотема проступил хищный довольный оскал, будто идол наслаждался жертвой. Затем ведун прошелся перед строем воинов, читая молитву и чертя измазанным кровью пальцем на лбу каждого знак Сормаха. Всеволок снял шапку и подошел к Бродобою, склонив голову. Редька, со своим Митрохой, стоял чуть поодаль, прижимая к носу надушенный платок и периодически посматривая на серое рокочущее небо. Возницы, как люди, по сути, нератные, к ведуну вообще старались не приближаться. Потому, только любопытно выглядывали из-за окружавших поляну деревьев. Волхв поставил знак на чело боярина и еще минуту дочитывал свой речитатив, возвысив свой громоподобрый голос до зловещего громкого рыка. Затем он воздел руки к небу, и тут задул резкий холодный ветер, принося с собой первые холодные капли начинающегося ливня.
Как потом делились друг с другом стрельцы, все, как один, почувствовали холодную ярость и внутренний подъем. Хотелось куда-то идти и убивать. И сразу появилось чувство сильного голода, которое, по счастью, быстро прошло.