У хана загорелись глаза, он непроизвольно стал все быстрей щелкать костяшками четок. Его взгляд, как будто провалился в себя, и теперь перед его внутренним взором мелькали нескончаемые полчища выносливых и злобных степных всадников, завывающих как охотящиеся волки. Полыхающие города, горы сокровищ и вереницы плачущих рабов…
Когда Кычак пришел в себя, он насупился. Если уйти с этих тучных пастбищ весной, все соседи решат, что он ослаб. И много жеребят умрет. Можно потерять уважение и страх других ханов, которые он зарабатывал долгими годами сражений, обманов, торговли и переговоров. Ни для кого не было секретом, что небольшой, но сильный улус Кычака держиться только на его воле и харизме. Чтобы выжить без родового плеча, собрав таких же отщепенцев и беглецов, нужно очень много хитрости и коварства. Чего, конечно, у хана было в избытке. Но в бескрайней степи всегда надо быть настороже. Обманчиво спокойна Черная степь. И никогда нельзя показывать хоть тень слабости. Но уж больно заманчивой была награда…
…
Монотонность многодневного путешествия по голой степи, по самой кромке густого леса, убаюкивала не хуже мамкиных колыбельных. Только изредка люди видели непуганые стада сайгаков и диких лошадей. Да из леса иногда выглядывала любопытная лисица. В полверсты впереди, размытые в теплом мареве, виднелись силуэты передового разъезда. Молодой казачок, из ехавших сразу за боярином, затянул тонко и задушевно:
– Как во черном поле, ихал казаченько…
Протяжную песню подхватили еще голоса, и вскоре, над отрядом лилась тягучая и протяжная история молодого парня, уехавшего из родного хутора на большую войну. Всеволоку стало грустно. Мысли опять вернулись к разрушенной семье, дочке Любавушке и пустому дому.
“Не забижает ли Дубовит дочку-лапушку? Добр ли он к малютке? Или может, оголтелая Оксанка сбагрила девку какой нибудь старой бездетной родственнице, а сама сейчас на ярмарке, какие, говорят, идут в столице, чуть не каждую неделю? Надо было пороть, конечно. Эх, вина бы щас…”
Всеволока волновало, скорей, не то, что он стал посмешищем для всей дворни и любопытствующих соседей – в жизни бывало всякое, а то, что дом теперь обезлюдел. Нет веселого детского смеха. Не слышно бабьей трескотни, которая местами убаюкивала, создавая уют вместе с запахом свежих пирогов. Один тятька старый, да ворчливые бабки приживалки, в тоске свой век доживают. Фролка уже всю плешь проел, что надо снова бабу в дом привести… Хотя, правильно холоп говорит – так и закиснуть недолго, если в печали жизнь коротать.
Покачиваясь в седле, погруженный в свои мрачные думы, боярин и не заметил, как лес, тянущийся темно-зеленой стеной по правую руку, неуловимо, но явственно изменился. Листва деревьев стала более тусклой, а стволы все больше искривлялись, порой закручиваясь причудливыми финтами. Лесная подстилка, выглядывающая из-за деревьев, курчавилась высоким папоротником. Но папоротник был какой-то странный – темно-зеленый, почти черный, и казалось, что лес погружается в мрачную чернильную тьму, превращаясь в пыльно-зеленый цвет под лучами яркого утреннего солнышка. Степная трава под копытами коней тоже изменилась, стала суше и темнее. Сама степь, уходящая вдаль до самого горизонта, стала чернеть, появились какие-то холмы с проплешинами, на которых ничего не росло. Только сухая безжизненная земля выставляла себя напоказ, как гнойный нарыв, созревший для того, чтобы прорваться. Птичьи голоса в лесу становились все реже, да и сам щебет боярин уже не распознавал. Выросший на природе, даже он не мог определить, что за птицы так поют. На одном из кривых деревьев Всеволок увидел движение – белка! Но не обычная, а какая-то несуразно большая, с мощными лапами. Она сидела на ветке и смотрела на людей. Черно-рыжий мех тела плавно переходил в какой-то фиолетово-зеленый на хвосте. Боярин сплюнул через плечо и, по старой ратной привычке, сделал рукой знак Черноволка – бога битвы не на жизнь, а насмерть. Чтобы не затуманило голову чужое колдовство. Затем он поднял руку и отряд потихоньку остановился. Кручина стал взглядом выискивать волхва, но тот уже сам споро шагал в голову колонны.
– Что это? – обратился боярин к подошедшему Бродобою и обвел рукой все – кривой лес, чернеющую степь и непонятной расцветки белку, которая все также сидела на ветке и, глазея на остановившуюся экспедицию, деловито лущила какой-то орех.
– Так это – земля в древности колдовством порченная. – степенно ответил волхв, оглядев открывшиеся виды и почесав затылок. – В лес особо соваться не надо. Мало ли, что там живет. Да на эти лысые холмики лучше тоже не заезжать. Вон там, видишь, вдали – это уже Мертвые холмы. Мы, как раз, их по краю объедем. Я вот вперед леших пущу, пусть все разнюхивают. Будет медленней, но покойней. – жрец щелкнул пальцами и у его ног показались маленькие фигуры лесовичков.