Работа медленно, но стала двигаться. В лесу застучали топоры. Скинувшие верхнюю одежду возчики и стрельцы дружно копали узкую канаву в аршин глубиной, идя сначала вокруг проплешины, затем отводя ее дальше – по Фролкиным вешкам. Благо, каждый казенный возница обязан был таскать с собой набор инструментов – топор, молоток, лопату и пару крюков. Из леса появились первые подводы неотесанных бревен. Несколько стрельцов, под матерное сопровождение руководящего Фрола, стали закапывать их стоймя в свежую канаву. Редька с помощниками установили на самой серой проплешине диковатые приборы, блестевшие начищенной бронзой и стеклом, которые везли сюда с таким трудом. На большой треноге со множеством железных ободков, Густав аккуратно расставил большие круглые склянки с длинными узкими горлышками. Затем на крошечной бронзовой печурке стал подогревать в самой большой какую-то мерзкого вида жидкость. Раствор стал пузыриться и закипать, переливаясь по тонким трубочкам в соседнюю посудину поменьше, из нее в еще меньшую. К мрачной тяжести серой плеши добавилась резкая вонь Редькиных снадобий. Збор у своей кухни кипятил воду в кожаных ведрах. Сарыш кидал в каждое такое ведро раскаленный камень, с натугой таская их из костра щипцами. Затем Бродобой по щепотке кидал в кипяток порошок из сушеных трав. Когда последние лучи закатного солнца совсем поблекли, Всеволок приказал всем прекращать работу и отдыхать. Люди в изнеможении валились там где были. Тяжело конечно людям было в этом месте, маетно. Врата Нави не просто давили, в них, казалось уходит сама жизнь. Медленно, но неуклонно высасывая из человека силы, нагоняя тоску и телесную немочь. Сами собой опускались руки. Наваливались грусть и печаль. И только яростная тяга к жизни, осознание, что рыщут где-то рядом злобные степняки, да командные матюки командиров подстегивали яровитов.
…
К маленькому костерку, возле которого на отдых расположились боярин с холопами, подошел Редька и протянул Всеволоку шапку, наполненную небольшими свинцовыми жетонами. На неровной серой лепешке был криво отлит странный знак, похожий на какой-то дурацкий рыболовный крючок с раскиданными вокруг непонятными буквами и пробита шилом дырка для ремешка.
– Это что? – спросил помощник воеводы. Ему сейчас совсем не хотелось что нибудь обсуждать. Тем более с настырным Редькой. Руки боярина горели огнем. Настолько он намахался топором, обрубая ветки со срубленных деревьев. И вроде бы не пристало боярину черной работой руки марать, к примеру, из болота телеги тягать, но жизнь всегда вносит свои коррективы. Хочешь выжить – вертись. А выжить и дело сделать – вертись еще больше. Да и других наверчивай…
– Этьо защит. Оперех! – Густав тряхнул засаленной шапкой перед носом боярина. – Штоби мертвий не биспокоиль. Всем! Носить тут. К живот. – ученый хлопнул себя по груди, удерживая треух одной рукой.
Редька в одной рубашке с панталонами и надетом поверх грубом кожаном фартуке, поправил воткнутую в серую траву проплешины странную штуку. Необычно выглядевший артефакт напоминал медную булаву с мутным почти не прозрачным стеклянным навершием. Рукоять “булавы” заканчивалась тупым острием, которым ученый втыкал странную штуку в землю. Внутри матового шара проглядывало что-то темное. То ли мертвые трупики пауков, то ли подохшие мухи – непонятно. Разглядеть, что там было точно, даже вблизи не представлялось возможным. Митроха давно уже перестал интересоваться такими странными деталями и спрашивать Густава. Тот только раздражался на непонятливость холопа. Да и как тут было понять, вон сколько всяких штук взял с собой ученый человек. Что, да для чего – не объясняет. Чудаковатость хозяина удивляла слугу только в начале службы. Со временем привык, выполняя все приказы Редьки и не задавая лишних вопросов. Платил Густав щедро и в срок, гонял в меру. А что с придурью, ну так кто не без греха?