Всеволок увидел Кычака. Надо было все решать быстро. С диким ревом затянутый в броню боярин ринулся к хану, раскидав стоящих на пути воинов. Сабля одного из степняков со скрежетом прошлась по кольчужному боку боярина. Сзади слышалось утробное уханье Фролки, поспешающего за своим хозяином. Холоп орудовал бердышом как лесоруб топором, широко махая им во все стороны и не давая приблизиться к боярину. Емку оттеснили от Всеволока почти к противоположной стене острога, где он и несколько казаков и стрельцов рубились с берендеями, которые все лезли и лезли в крепостец. Разогнавшись, боярин чуть не сбил хана с ног, но ловкий Кычак сумел отпрыгнуть в сторону, рубанув Всеволока по спине. Шамшир звякнул о броню, оставив на плитках зерцала вмятины. Несколько звеньев кольчуги повисли железными лохмотьями. Кручина уперся в стенку опричной повозки и, резво развернувшись, почти без замаха ударил хана в живот. Оказывается, под ханским халатом была прочная чешуя. Сабля Всеволока, звякнув о нее, только испортила богатые расписные одежды берендея. Шамшир Кычака взвился как атакующая змея, чиркнув боярина по плечу. Звякнули разлетевшиеся звенья кольчуги. Рукав кафтана Кручины тут же напитался кровью, а левая рука повисла плетью. Всеволок заревел, и в отчаянии стал наносить широкие рубящие удары. Гибкий хан легко уворачивался от мощных замахов боярина, или уводил тяжелую саблю помощника воеводы в сторону, попутно оставляя на руках Кручины неглубокие, но болезненные порезы. Тонкие губы Кычака разошлись в победоносной улыбке. Теряющий последние силы, Всеволок в длинном выпаде попытался проткнуть нагло улыбающегося хана, но вдруг подскользнулся на пропитанной кровью земле, превратившуюся в скользскую грязь, и растянулся на земле. Кычак с победным воплем направил острие сабли в спину боярина, собираясь пригвоздить того как мотылька. Но он совсем упустил из виду боярского холопа. Удар тяжелого бердыша пришелся точно в защищенную железной чешуей грудь хана, вышибив из того дух. Кычак повалился назад, выронив саблю.
– Хан утерген! Хан утерген! – заголосили степняки, и на Фролку с удвоенной яростью набросились нукеры.
И в этот момент что-то произошло. Пытающийся подняться с земли, Всеволок даже не успел понять что происходит, когда на него навалилась такая беспросветная тоска, что сама жизнь показалась ненужным бременем. Резко заболела голова. Повеяло стужей. Воздух как будто стал морозным в самый разгар лета. Головная боль нарастала. Боярин упал на колени, в глазах помутнело. В мозгу вдруг проснулись сотни, а может тысячи голосов. Они орали, пели, плакали, смеялись и грязно ругались на непонятных языках. Какофония была нестерпимой. Все остальные звуки как будто исчезли, только откуда-то издалека, как будто из-под толщи воды доносилось лошадиное ржание и крики смертельно раненных людей. Всеволок уже ничего не осознавал. Из последних сил он цеплялся за себя, за свое я, просто, чтобы не сгинуть в этом водовороте морозного безумия. Рядом скорчившись, как младенец, лежал Фролка и тихонько выл. Боярин из последних сил, мертвой хваткой, сжал руку своего холопа и ему чуть полегчало. Прикосновение к живому человеку вытягивало боярина из мертвецкой пучины. Казалось, что все это продолжается вечность. Прекратилось все также внезапно, как и началось. Вдруг раз, и голоса пропали, а о произошедшем напоминал только быстро тающий иней на траве. Головная боль тоже прекратилась. Всеволок, пошатываясь, поднялся на ноги. Вокруг сидели или лежали стрельцы в перемешку с берендеями. Некоторые тоже стали, шатаясь, потихоньку подниматься. У многих из носа и ушей шла кровь. Боярин посмотрел вдаль – большинство степняков, оставшихся за стенами острога, лежали на земле, сброшенные обезумевшими лошадьми, которые разбежались по округе. Люди так же неуверенно вставали на ноги. Явно не все, кто-то так и оставался лежать. Небольшой отряд, видимо разъезд, что был подальше от крепости, мчался куда-то вдаль. Тут полог в дверном проеме мертвяцкого сруба резко откинулся. На пороге стоял Бродобой. Почему-то полностью голый, прикрытый только распахнутой шубой, демонстрируя всему миру свое срамное место. Люди вокруг ахнули. Кто-то из степняков даже заскулил от ужаса. Вроде бы это и Бродобой, а вроде и нет. Фигура волхва как будто раздалась в плечах, а сам он стал выше. Глаза блестели синеватым холодом. К правой руке волхва было примотано похожее на полотно косы лезвие, размером чуть меньше аршина. Если, конечно, бывают такие косы, обух у которых толще чем у многих сабель. В другой руке грозный жрец легко удерживал идол Сормаха. Вокруг ведуна, еле различимая в солнечном свете, колыхалась слабая сероватая дымка. И настолько вид его был грозен и одновременно ужасен, что стрельцы и берендеи даже пригнулись, втягивая головы в шеи. Боярин поймал себя на том, что тоже согнулся перед незримой, но явственно ощущаемой мощью жреца, испытав укол сильного, почти животного, ужаса.