Бродобой посмотрел на последствия недавней бойни и неодобрительно покачал головой. Затем нагнулся к одному из сидящих на земле нукеров хана и легонько чиркнул того острейшим лезвием по горлу. Еще не пришедший в себя берендей, хрипя, схватился за порез. Из-под его пальцев толчками стала выходить вода жизни. Жрец подставил идола под струи крови и удовлетворенно взрыкнул. Все, и яровиты и берендеи с неприкрытым ужасом смотрели на эту сцену. Наконец, один из степняков, тихонько подвывая, на четвереньках пополз прочь из острога. За ним кинулись остатки берендеева войска. Никто из яровитов им не препятствовал…
Бродобой поднес к лицу окровавленного идола и начал тихо басить. Речитатив негромкой молитвы ведуна, обращенной к богу ярости и ненасытности, тяжелыми ударами раздавался в еще затуманенном сознании Всеволока. Но, видимо, Сормах невнимательно слушал своего жреца. Потому что ответом его стал только недолгий порыв прохладного ветра, пробежавшего по степному языку и исчезнувшего вдали.
Замолчавший волхв поднял глаза к небу. Постояв так несколько секунд, он посмотрел на сидящего на земле боярина, но ничего не сказал. Затем аккуратно поставил деревянного истукана на землю, тихо вздохнул и пошел к пробитому колдуньей пролому в остроге. Подойдя к осыпавшимся бревнам, волхв прищурился на стоящие вдалеке на повозках юрты. Затем, аккуратно перешагивая через валяющиеся тела степняков, подошел к силящейся встать лошади. Раненное животное тихонько и жалобно ржало, перебирая копытами и пытаясь подняться. Бродобой присел на корточки и со вздохом ласково потрепал животину по холке. Затем неуловимо резко ткнул коня своим жутким лезвием в яремную вену. Лошадка дернулась и затихла. Волхв поднялся и грузно зашагал к лагерю берендеев, приминая высокую степную траву босыми ногами. Там царила суматоха. Степняки отлавливали коней и как можно быстрей гнали табуны в степь, подальше от этого проклятого места, хватая при этом все, что можно было быстро схватить. Только небольшой отряд кочевников, не больше дюжины, кинулся к одинокому человеку, вышедшему из острога. Приблизившись так, что можно было хорошенько разглядеть кто это, берендеи с громкими испуганными криками развернули коней и понеслись наутек. Бродобой, не обращая внимания на испуганных степняков, продолжал упрямо шагать в сторону одной из юрт. О чем думал в этот момент здоровенный голый мужик, с ярко-синими тронутыми изморозью глазами, в одной только шубе и с кривым клинком в руке, сложно было даже представить. А вспоминал он почему-то мамку, что хлестала его рушником за шалости, а потом целовала в маковку, нежно гладя по непокорным буйным вихрам. Тятька привиделся, махнувший на прощанье рукой, уходя на соляной промысел. Так он с него и не вернулся. Братья-неслухи. И как они в соседнюю деревню все вместе драться ходили. Заслав, самый младший – тот заводилой был. Парней местных распалит, а сам к Бойке за спину убегает. Ох, и вламывали же им… Похоронили купеческого приказчика Заслава в позапрошлом годе… Соседская девчонка Глашка вспомнилась. Все за ним таскалась, целоваться лезла. Они тогда совсем несмысленыши были… Учителя своего увидел, как наяву. Пожилой коренастый жрец Дубрав, поперек себя шире, крепко ухвативший своими железными пальцами рослого Бойку за ухо и охаживая его хворостиной, чтобы тот к сельским девкам не лазил…
Волхв шел и улыбался. Такой теплотой от этих воспоминаний веяло, как будто мать-покойница из Нави их в голову своего Бойки вкладывает. Потом какие-то непонятные люди привиделись, на разных языках они что-то все вместе говорили, требовали, упрашивали. Волхв внутренне отмахнулся ото всех. Все его тело стало наливаться теплом, но не приятным банным жаром, а тяжелым смурным духом, как в берлоге заснеженной. Силы в руках будто прибавилось, более, чем даже от Редькиных змеистых молний, после которых он налился прям богатырской мощью. Несмотря на теплую погоду, Бродобой даже под шубой ощутил студеный ветерок, явно идущий не с поля, а из-за утончившейся здесь стенки между миром живых и холодной безбрежностью Нави.