Электричка – время для чтения, и я запоем читаю подаренную на день рождение книгу Водолазкина. Смотреть в окно совершенно не хочется, выхваченные светом железные конструкции, цепочки огней и снова темнота, – вот и весь предмет наблюдений. Мне все время кажется, что стоит ошибочно выйти на каком-нибудь темном полустанке, в получасе от Москвы, и, наверное, тут же погибнешь от одиночества и темноты. Поскольку я еду железной дорогой только в обратном направлении, – это превратилось в одно затянувшееся возвращение. Я снова и снова встречаюсь с любимым городом, словно после длительной разлуки, и каждый раз переживаю радость от обилия освещения и людей. К Курскому вокзалу электричка подъезжает практически пустой, прочие пассажиры выходят раньше в Реутове, Новогиреево или на «Серпе и молоте». На перроне же нас встречает плотная толпа, желающих выбраться из Москвы, так что постоянно нахожусь в противоходе. Это делает жизнь несколько отстраненной, что меня вполне устраивает.
Чудесная вечерняя Москва! Пар из распахнутых дверей электрички. Запахи шаурмы и лаваша. В черное небо запускаются светящиеся вертолетики, бабы в чудовищных мохнатых шубах снуют с палками колбас, на лотке кипит торговля книгами. Здесь вопиющая эклектика: «Омоложение лица серебряной ложкой, эффективный самомассаж», «Гиперпространство», «История России», «365 поз на каждый день», Кинг соседствует с Бродским, а Стивен Хоккинг с Бхагван Шри Раджниши. Чтобы попасть в тоннель метро, нужно заранее обогнуть лоток с книгами как можно левее и придерживаться стены, дабы не попасть под ноги плотной толпы идущей со станции Чкаловской. Я дома.
25.01.19
Тётёля.
Бабушка Ольга, тетя Оля, Тётёля некоторое время жила в коммуналке в доме на Аргуновке. В комнате стоял огромный комод с резным купеческим зеркалом. Амальгама по краям шелушилась маленькими овальными пятнышками. На комоде стояли фарфоровые слоники и давно пустая бутылочка «Красного Мака» в коробочке с кисточкой. Слоники шествовали куда-то по вязаной салфетке, а коробочка удивительным образом распространяла стойкий запах старой Москвы. На стене висела огромная фотография дирижабля «В-6» в тонкой мельхиоровой рамочке и портрет деда Константина погибшего при попытке спасения Папанинцев. Самым привлекательным в комнате был холодильник – железный ящик, выставленный в окно. Там можно было прятать что-то важное у всех на глазах. В детстве мне казалось это захватывающим. На кухне была старенькая плита, которую вечно приходилось отмывать за соседом алкоголиком. Когда Тётёля готовила яичницу, это был настоящий ритуал. Разбив яйцо, она старательно выскребала остатки стекающего белка маленьким круглым ножичком, и даже заглядывала внутрь, словно ожидая увидеть там нечто удивительное. Возле кровати в углу стоял узкий дубовый шкаф со стеклянной дверцей. Были полки, куда лазить не разрешалось, там, в полумраке поблескивали фарфоровые статуэтки, но были полки, любопытство к которым поощрялось. На самом почетном месте располагалось полное собрание Диккенса в пыльном зеленом переплете, которого Тётёля боготворила и перечитывала в тысячу первый раз. На боковой стороне шкафа была привинчена лампа, которая нависала над изголовьем. В ней вечно что-то отходило, тогда Тётёля звонила мне, я приходил, бил кулаком по стенке шкафа, что-то трещало, и лампа зажигалась. Считалось, что я её починил. В ее теплом свете мы частенько перекидывались в картишки. «Дурочка» не гоняли, признавался только «Пьяница». Выигрывая, я всегда радовался, что бабка пьяница, с чем она скорбно соглашалась, в тайне подпихивая мне тузов.
Личной жизни у нее никогда не было. Из фотографий я помню только довоенную в Ялте на пляже и крошеную карточку молодого капитана с осиной талией и бутоньеркой в петлице датируемую 1916 годом.
-Ошивался какой-то.
Тётёлю разбирали на воспитание детей. Она воспитала совершенно всех. Позже уже на кладбище, мы пытались посчитать, скольких она взрастила. На восемнадцати сбились. Не самым последним воспитанником была и моя родная бабушка Катя. Так как она была самая мелкая в семье, Тётёля называла её Тапка.
Когда она стала стара, а стара она была всегда, как мне казалось, она переехала к нам. В новой комнате она моментально воссоздала прежнюю, с расположением комода, шкафа и даже лампа, повешенная на кривой шуруп все также барахлила и требовала мастерского удара кулаком. Тётёля была ласкова, но не сентиментальна. Воспоминания ее были едкими и точными. Любила рассказывать про то, как видела государя с дочками в открытом ландо, которые ехали на Виндавский вокзал. Тогда у прадеда был обувной магазин с комнатами на углу Трифоновского и 1-й Мещанской. Заканчивала неизменно рассказом о наглом, с её точки зрения, просителе, кинувшемся с челобитной под копыта лошадей.
– Его голубчика наши казачки, быстренько под белы рученьки унесли.
Такое развитие событий ей почему-то казалось совершенно справедливым. Почему казачки наши, тоже было непонятно.
