Стало как-то сразу тоскливо от этой кепки и показалось даже, будто сшита она из большого детского медведя. А пуговка? Черная пуговка была пришита взамен утраченному янтарному глазу, который долгое время висел на длинной нитке, отчего медведь казался совершенно несчастным. Впрочем, несчастным он не был, и если его посильнее обнять, издавал характерный скрип соломы. Медведя привезли из Бранденбурга, в конце пятидесятых. Позднее он достался старшему брату, после чего по праву перешел ко мне. Во всей красе его я не застал. К тому времени яркая шкура его выцвела, и несмотря на запах мандариновой корки, шерсть на груди была сожрана молью от чего медведь сильно напоминал Кинг-Конга. Один глазу уже смотрел на окружающий мир черной пуговкой, другой, янтарный с коричневым зрачком, болтаясь на суровой нитке, разглядывая что-то на полу. Несмотря на плешивость, мне он страшно нравился. Именно таким я и представлял себе настоящего медведя. В мою бытность он приобрел красную шелковую ленту с медалью за спортивные достижения в «Артеке», в котором я никогда не был.
Теперь медведь обитает на даче и больше напоминает лысого койота. Шкуры не осталось вовсе. Прессованная солома затянута лишь сетчатой мешковиной, уши поникли. В остальном он хорош и крепок, тщательно набитый некогда суровыми ветеранами Вермахта, сохранил прекрасную форму.
Сейчас, пока «Вильгельм» в плюшевой кепке едет мне на встречу по лестнице эскалатора, я вспоминаю своего «вислоухого койота», который сидит у окна на даче все с той же медалью на груди и ждет нашего приезда. Он смотрит на заснеженный березняк за окном черными пуговками глаз и вероятно вспоминает туманный берег Хафеля, красные черепичные крыши и шпиль Святой Катерины.
20.02.2018
Игорёк.
В пятницу вечером я вышел из поезда повышенной комфортности «РЭКС», едва не задохнувшись от комфорта, и сделал шаг на перрон. Одновременно со мною сотни взмыленных людей вывалились из дверей электрички и над цветастой толпой с тележками, перекрывая шипение воздушного компрессора, вполне отчетливо на выдохе повисло: «…ляяяяя». После раскаленного Павелецкого вокзала и тепличного смрада вагонов, Михнево встречало почти прохладой и свежим немосковским воздухом.
Пробравшись сквозь толпу, миновав остановки возле водонапорной башни, с монументально лежащими алкоголиками, я свернул к рынку. Прямо на автобусном развороте, одуревшие от дневной жары, валялись лохматые собаки с высунутыми языками. Местные таксисты, объезжали их хитрой змейкой и отчаянно матерились, высовываясь по пояс из окон автомобилей.
На развале я приобрел два арбуза килограммов по двенадцать. Старый азербайджанец запихнул их в чахлые полиэтиленовые пакеты, ручки которых моментально вытянулись в струну и стали доставать почти до земли.
Я попытался было сделать несколько шагов, но арбузы печально заскребли по асфальту. Сперва, меня посетила идиотская мысль, о том, что их можно перекатывать и живо представил себя катящим два арбуза, один за другим в проходе тридцать шестого автобуса, похожий на большого навозного жука, потом мысленно столкнулся с тележками в проходе и их статными владелицами, решил отказаться от этой идеи. Затем мне зачем-то пришло в голову, что их можно сплавлять по Лопасне, вниз по течению, перебегая по берегу с длинной палкой в руках, но вспомнив о плотинке за деревней Кубасово, где дети ловят плотву, совсем загрустил. Тут на счастье, я услышал возглас продавца арбузов: «Игорёк! Добрось клиента до Хатуни». Я почувствовал, как тяжесть в руках внезапно исчезла, подоспевший откуда-то сбоку Игорёк выхватил сумки с арбузами из рук и потащил их к старенькой шестерке с открытым багажником.
Игорёк, был приземистым азербайджанцем, лет пятидесяти, с красивым античным профилем, орлиным носом и квадратным волевым подбородком. Я мысленно примерил на него шлем римского легата с красным поперечным плюмажем. В целом получилось хорошо, но общую картину немного портила розовая майка с олимпийской мишкой.
Игорёк был влюблен в себя, искренне и простодушно. Все чтобы он не делал, получалось хорошо. Всю дорогу пока мы ехали по Каширке, затем по большой бетонке, он эмоционально убеждал и себя и меня в этом непреложном факте. Говорил он с ужасным акцентом, половину слов не мог подобрать, и чаще всего упоминал себя в третьем лице, ласково называя, Игорёк.
Изображать акцент в тексте я не буду, ибо это не вежливо, но читая его слова, нужно иметь это в виду. Покосившись на мою электронную сигарету, Игорёк посветлел лицом: «А я бросил курить давно, и бросил сразу. Я сказал себе: «Игорёк, видит Аллах, я буду самым подлым из людей, если закурю». На утро меня послали в Карабах. Слушай! Был такой обстрел, что я не мог найти свои яйца, но не закурил».
Я похвалил его за силу воли и уставился в пробегающие за окном поля. Видимо я хвалил его недостаточно тщательно, и он без предисловия заявил: «А еще я не пью, только домашнее вино».
Я похвалил его уже более содержательно, и он на время отвлекся на дорогу.
Длящаяся пауза видимо его тяготила, и он снова заговорил.
