– Перестань. Я пока не хочу тебя – ты достаточно потешил всех нас сегодня…
Тварь судорожно дышал, глядя ненавидящими глазами на Наместника. Тот грубо засмеялся:
– Ты потешил меня сегодня. Я хочу еще. И не дам тебе умереть…
Тварь попытался плюнуть ему в лицо, но слюны не было – рот пересох. Наместник усмехнулся –перед кем ему было стесняться – перед недочеловеком, тварью? Пусть знает. По крайней мере, будет понимать, что захочет Наместник от него в следующий раз. Тварь неподвижно глядел перед собой, потом пересохшие губы открылись:
–Молю, убей…
Наместник усмехнулся:
– Уже нет. Я хочу тебя живого…
Тварь замолчал. Губы горько кривились. Ненависть… Захватчики Империи. Они пришли и сожгли леса. Голод. Негде жить. Отряд воинов, который погиб сегодня, собирали со всех селений – их осталось мало. Так мало. И он повел их. И они погибли. Все. А он – жив, опозорен, ему отказано даже в смерти. Жив… Ненависть…
Когда тело твари вдруг выгнулось дугой, Наместник лишь встревоженно вскинул глаза,но мальчишку били судороги и слышалось только одно:
– Убей! Убей! Убей!!!
Тварь хрипел, захлебываясь рыданиями, а потом раздался детский плач – тот, что слышался, когда твари умирали. И его Наместник уже перенести не мог. Ненависть… К кому – к растерзанному мальчишке, отчаянно плачущему от муки. К себе – что отдал приказ вывести отряд. Когда Наместник поднял тварь на руки, тот по-прежнему выгибался дугой в судорогах, ему пришлось крепко прижать мальчишку к себе, чтобы тот не покалечился. Тот уже слабо хрипел – последние силы кончались. Наместник грубо буркнул:
– Я не дам тебе умереть. Что сделано, то сделано. Отряд вел ты?
Мальчишка широко открыл глаза и внезапно растерянно кивнул. Воин глухо сказал:
– Мои почти все полегли – пока не пришел секретный отряд. Так же, как твои.
Тело твари вновь сотрясли судороги. Воин устало ответил:
– Нет. Я не буду больше с тобой играть. Ты будешь жить. Я не буду тебя больше позорить – ты хорошо сражался. За то, что я сделал с тобой – я не прошу прощения. Но такого больше не повторится.
Он вгляделся в глаза мальчишки – понял ли… Понял. Жуткая усталость и облегчение. Тварь вдруг обмяк, глаза закрылись. Если бы он мог видеть взгляд своего насильника – боль, безнадежная, бесконечная боль, ад без надежды на спасение… Ненависть… К себе… Гнев… На приказ… На Императора… Снова на себя.
И вдруг Наместник услышал тихое дыхание – тварь заснул. Ребенок, изболевшийся, истерзанный, заплаканный, заснул на руках мучителя. От слабости и голода. Не простив и не доверяя. Совсем худенькое тело. Ребенок повел боевой отряд. И почему твари плачут детскими голосами перед смертью – потому что они… Дети??? А где же воины-взрослые?
Имперские воины мало разбирали их по лицам, твари – они и есть твари, но… может, это не взрослые воины. Или так истощены? О Боги, за что еще и это осознание… Надо бы понять. Спросить… у твари. Только вряд ли он захочет говорить после всего, что было.
Ненависть… Худые бедра, мосластые, угловатые ноги, худущая спина, каждый позвонок наружу. Закрытые судорожно глаза, чтобы не видеть своего насильника. Свалявшиеся в грязные колтуны волосы. И… запах. Наместник вдруг понял, что заставляло его терзать мальчишку, входя в его тело все глубже и глубже – от твари исходил запах свежести, леса. И это – после тяжелого боя в полном доспехе… Тварь… Ненависть к себе – изнасиловал ребенка. От него не пахло мужчиной – ребенком. И это бесило… Ненависть.
Походная койка была одна, и Наместник просто положил на нее мальчишку, замотанного в его плащ, и лег рядом. Ему было так погано, что, если бы тварь ночью прикончил его – он не стал бы защищаться. По крайней мере – он так думал сейчас. А тварь спал глубоко, опьянев от вина и ослабев от раны и изнасилования. Тихое дыхание ребенка и слабый запах хвои от грязных волос. Надо будет завтра искупать мальчишку и попытаться накормить, хотя бы насильно. Сильно истощен. Как еще меч в руках удерживал… Череда каких-то странных мыслей… Надо придумать ему хоть какую-то одежду – он очень худой – навряд ли найдется что-то для него. И что едят… твари??! Нет, тихо дышит рядом…
Да, давно никто не ложился с ним на одно ложе. Только один мог лечь рядом – и все тревоги уходили. Воин. Друг. Давно погиб. Первый бой с тварями – шальная стрела. Кровь хлещет ручьем изо рта, а он все силится что-то сказать… Люблю. Люблю??? Что за… А ведь он тянулся к Наместнику, умирая. Брезгливость. Чувство дурноты, когда понял, что говорит друг. Ужас и тошнота. Ненависть… Пафосные слова на первой могиле. И брезгливое недоумение…
