И снова тихое дыхание возле уха. Так спят только дети – глубоко, наплакавшись и нагоревавшись. Только у этого горе… Ненависть. К себе. За то, что сотворил с тварью. Что преодолел брезгливость не для друга, а для врага. Не ответил тогда на молящий взгляд – ему ли было не разбираться в ранениях и не понимать, что тот умирает. А растерзал этого и получил наслаждение, которое хочется повторить. Тварь заворочался, тихо простонал. Наместник встревоженно прислушался – дыхание участилось, ноги судорожно задвигались, выгнулось в судороге тело. А ты думал – ребенок? Тварь вскрикнул и сжался в комок – видимо, проснулся. Почувствовал рядом своего мучителя. Воин тихо шепнул:
–Спи, до утра долго еще. Спи…
Тварь вздрогнул от его шепота, только дыхание участилось – Наместник рвал его тело всего пару часов назад и уложил на свою кровать, прижимает к себе, от этого рехнуться можно. Ребенок…
Наместник был слишком наивен. Умелый жесткий воин. За годы правления Империи они привыкли голодать и выживать на голых скалах. Вот только дети почти не рождались и старшие быстро умирали. Некому было воевать. Но Империя об этом не знала - они все были для высокомерных захватчиков на одно лицо: твари, – а кто моложе, кто старше, кто совсем ребенок, – это им было безразлично. В бою, погибая под мечами имперцев, одинаково кричали – как дети, – только с каждым годом голоса кричавших становились выше. Родить сына и воспитать для мести. Погибни с честью – воинов давно не ждали дома. Наместник воевал с ними, но не знал о них ничего… В звере не может быть милосердия, но человек - хуже зверя. Тварь умел думать очень быстро – с огромным Наместником в бою он мог бы справиться только благодаря быстроте и более легким доспехам, выматывая противника. Сейчас Наместник оказался рядом, очень близко и нападения не ждет. И дыхание мальчишки стало снова сонным и ровным, и убаюкало Наместника.
Сонные мысли блуждали в голове – как странно, он – рядом и не опасен, просто спит. Как тот, что просто засыпал рядом когда-то и не боялся его – единственный из всего отряда. Почему-то не боялся, с первого дня – а ведь воин и тогда славился своей жестокостью к людям. Он ненавидел своих солдат – они погибали в бою. Из-за лени, дурости, трусости. И он запугивал их так, что они не помнили ни о чем, кроме гнева Наместника после боя. И… переставали погибать. Пока он сам не привел их в эту проклятую страну, населенную беловолосыми тварями. Они не захотели говорить с послами – и убили первых солдат Империи. Они и сейчас не желали говорить, даже этот… Тварь только просил убить, ничего более. И не заговорят. Высокомерные твари… Ненависть… Земля, которая была не нужна Империи – так, простая прихоть Императора – пусть самый справедливый Закон распространится и на эти земли. А как же – мирная Империя, где все народы живут в мире. Только эти не захотели. Твари…
Возможно, ненависть, беспредметная, жгучая, не дающая полностью уйти в сон, и спасла ему жизнь. Дыхание возле уха оставалось таким же сонным, но только Тварь осторожно выпростал руку из-под плаща и потянулся к кинжалу в изголовье. Наместник даже не подумал убрать его – мальчишка был таким слабым. Ну что ж, можно и униженно молить о пощаде, надеясь унести жизнь врага с собой. Какая разница - его отряд погиб, сам он уже давно мертв, - после всего, что произошло, – ему все равно не жить. Чтобы прикончить спящего, у него хватит сил даже сейчас. Воин в полусне уловил движение и неосознанно встревожился – не из-за себя, а из боязни, что с мальчишкой не все ладно. Кровотечение, повязка с раны сползла – да мало ли что. Тварь начал медленное, осторожное движение за кинжалом. Очень осторожно, очень медленно. Должно хватить времени не только на Наместника, но и на себя, перед тем, как прибежит стража. Очень спокойное дыхание, осторожный поворот на бочок – как малыш разбрасывается во сне. То, что он лег на свежую рану, тварь не беспокоило – боль привычна, а скоро будет уже все равно. Еще немного и будет уже не больно. И проклятый Наместник будет мертв – пусть ценой жизней всего его отряда, но мертв. Тогда они уйдут – некому будет отдавать приказы и можно будет спуститься с гор в долины. И можно будет есть сколько хочешь. И все будет хорошо…
Проклятая рана все-таки подвела его – не болью, а неловкостью движения, – так быстро, как хотелось бы схватить кинжал, не получилось… А дальше – бешеный черноволосый воин навалился сверху, вывернул руку, пальцы разжались от нестерпимой боли. Кинжал тихо звякнул, упав на пол. Воин в бешенстве ударил тварь кулаком в лицо: «Ах,ты…» И дрогнул вдруг – мальчишка лежал неподвижно, он не потерял сознания, только взгляд был … насмешливым? Наместник напрягся – сошел с ума? И это нападение – результат безумия? Или нет? Должен кричать, плакать ,молить убить – а он смеется??? Почему? Воин внимательно вгляделся в лицо мальчишки – на покрытом кровоподтеками лице играла торжествующая улыбка. И вдруг воина озарило – он понял. За попытку убийства – смерть, Тварь – опасен. Его надо убить?
