Эйзе молча кивнул в ответ. Заглянул стражник, присмотрелся, Господин, вроде, не сердит, осторожно поставил утреннее молочко, мышонок улыбнулся. Ну вот, утро пошло своим чередом. Словно не было такой странной ночи. Только одно Наместник боялся спрашивать у мышонка – почему на них вчера напали Твари. Ночью, перед тем, как уснуть под мерными движениями нежного язычка, он увидел глаза Твари и был он в истинной форме. Вина и отчаяние. Если спросить – то после ответа остается только убить. И неважно, как сообщил. Но это произошло.
Эйзе потихоньку пил молочко из кубка, пожевал кусочек сыра. Воин молча сидел рядом – после вчерашнего есть не хотелось и немного лихорадило. Мышонок тоже молчал. Он тоже все понял. Внезапно мышонок с отчаянием сказал:
- Почему не наказываешь меня за то, что я сделал?
Ремигий усмехнулся:
- За драку, что ли? Так ты, похоже, победителем вышел...
Эйзе отрицательно покачал головой:
- Нет, не за это. Ты же понял…
Наместник ответил, пытаясь удержаться и не перейти за грань боевого безумия:
- Никто не погиб. Только раненые. Если бы были погибшие – убил бы.
Мышонок опустил голову, светлые волосы скрыли лицо. Воин, жестоко глядя на него, спросил сам:
- А ты – почему не убил меня ночью, я ведь уснул на твоих руках?
Мышонок с отчаянием ответил:
- Я теперь не смогу.
- Почему?
- Ты согреваешь меня каждую ночь, поишь молочком, как я могу убить такого хозяина?
Только губы дрожали, как перед отчаянным плачем. Ремигий покачал головой – после всего, что он сделал с мальчишкой – разве возможно с его стороны что-то другое, кроме ненависти?
- Эйзе, я не хочу, чтобы подобное повторялось. Я знаю, кто ты. Но я не хочу, чтобы мои воины тебя замучили – за то, что происходит, тебе просто уйти в небытие не дадут. Пока я жив, я тебя никому не отдам, но я – смертен, так же, как и все.
Мыш криво усмехнулся:
- И это все, что ты можешь мне сказать?
Воин молча кивнул. Мышонок вдруг с отчаянным всхлипом уткнулся ему в колени:
- Я не думал, что тебя могут убить. Я не мог… Я не хотел…
Мальчишка вдруг жалко расплакался, совсем по-детски. Ремигий глубоко вздохнул, осторожно погладил мышонка по голове, провел успокаивающе по мягким волосам. Малыш горько плакал, прижавшись к его коленям. Юноша, ребенок, разведчик, воин. Отчаянные приглушенные рыдания. Конечно, не думал. Иначе бы не играл так беззаботно с его приблудами. Ох, а ведь ты перепугал его до невозможности своим ранением. Воин склонился над плачущим мышонком, зарылся лицом в светлые волосы, вдохнул их запах – свежести, лесной хвои, осторожно поцеловал в макушку:
- Радость моя, Эйзе, ну успокойся, маленький, все же хорошо закончилось. Все хорошо. Рана неопасная. Все хорошо, успокойся.
Мышонок вдруг приподнялся и вцепился в плечи воина, жестоко и отчаянно впился в губы Наместника поцелуем. Ремигий буквально задохнулся от неожиданности. Ледяные, соленые от слез губы прижимались к его губам. Мыш не умел целоваться, он прижимался, не давая двинуться. Воин осторожно обнял мальчишку за плечи, удерживая и как-то пытаясь ответить на ласку. Страх, отчаянный страх сковал его. За что вот такое, боги? Враг… Оскверненный им же. Ведь вы его заберете, я знаю… Тварь не может выжить среди людей. Я все знаю… Но что мне с ним делать сейчас? Я не хотел, чтобы он… Не хотел. Не хочу. Нет… Воин очень осторожно погладил малыша по голове, отстранился, нежно сказал:
- Радость моя, тебе надо научиться целоваться по-настоящему. Спасибо. Я понял тебя. Немного позже. Вернемся в крепость...Ладно?
Мыш тяжело дышал, глаза были безумные, похоже, он плохо осознавал, что происходит. Ремигий пытался улыбнуться, но получалось плохо:
- Все, малыш, мне пора идти. А ты – отдыхай. Я вернусь и пойдем купаться.
Он был готов пообещать луну и солнце с неба, только бы не видеть неподвижный и растерянный взгляд мышонка. В сущности, мы ничего не знаем о Тварях… Что это было? Нечто подобное человеческому признанию в любви? Попытка остаться рядом после предательства, чтобы продолжать помогать своим? Он ведь вчера даже не понял, что произошло во время боя, пока не увидел вину в глазах Эйзе. Он просто не может … после того, что было. Нет, это очередная ложь мышиного царевича. Пусть это так будет. Пусть ложь. Но далеко зайти он уже не позволит. Те, кто подходит слишком близко к проклятому Цезариону – быстро умирают. Не хочу. Нет… Отчаянная, тянущая, уже привычная боль в паху. Желание никуда не делось. Но мышонку на ложе больше делать нечего. Нет. Нет. Этого не будет…
Наместник едва не бегом покинул палатку, даже не оглянувшись на Эйзе. Лицо мальчишки снова стало истинным, в глазах – отчаянная боль. Он совсем потерял контроль над собой, цепляться –за кого? Ненавидимого ставленника Империи? Того, кого приказано убить любой ценой? Приказано… Нужно... Нет… Нет. Это уже невозможно. Эйзе беззвучно зарыдал – в груди отчаянно болело. Скорчился на койке на том месте, где спал Наместник, прижался лицом к плащу, где еще сохранился запах его волос. Зачем, зачем, зачем? Почему так больно? Почему?
