Сотники на плацу мертво молчали. Возражать Наместнику, когда он в таком бешенстве – просто самоубийство. Даже Ярре молчал, спрятав глаза. Он-то отлично понимал, что произошло. Только он один знал о том, что представляет собой Эйзе. И причина нападения тварей была ему понятна. Но, если Наместник допустил это, не ему вмешиваться. И не потому, что это опасно, нет, конечно. Просто Цезариону это не нужно. Он сам все может решить. А рвать ему сердце –нет, хватит. Он и так уже почти пять лет как мертвый: ни одной привязанности, даже собаки нет. Нет постоянных подруг, иногда молчит неделями – только слушает. И сейчас слова падают, тяжелые, как каменные плиты:
- В деревне остаются две сотни. Разъезды – усиленные, по пятнадцать –двадцать человек. Только в полном доспехе. Гоняться по горам за тварями сейчас – толку нет. Возвращаемся в крепость завтра. Выступаем на рассвете. Раненых – в повозки, в середину колонны. Разведку выслать вперед по дороге сейчас, возвращение – не позже заката солнца. Усилить наружное охранение. Собак отвязать сейчас. Не кормить.
Сотник охранения беспокойно пошевелился, тихо возразил:
- Господин, псы Императора и воинов не всегда отличают, могут загрызть того, кто подойдет к периметру.
Наместник усмехнулся нехорошо:
- Если не смогут отбиться –невелика потеря. Выполнять!
Сотник снова замолчал. Он-то имел в виду твареныша, если собаки будут отвязаны, то ему никуда не выйти. Ярре по-прежнему молчал, чувствуя взгляды других сотников – не все были согласны с решением Наместника, но возразить ему мог бы только он. А Ярре молчал. Наместник выводит из-под удара твареныша таким решением. Останься они здесь – и неизбежно была бы раскрыта причина нападения тварей. В крепости он будет изолирован в доме, навряд ли удастся как-то снова передать информацию. А ведь защищает, любит, не осознавая, и защищает. Запрет в доме мальчишку, к стене прикует, если нужно будет. Но не отпустит, не отдаст на мучения. И тому идти некуда – свои сожгут, что бы он для них не сделал, среди людей ему не жить, убьют. У многих родные погибли от рук тварей. Да и он – убивал. Ярре молчал. Молчали и другие сотники. Лицо Наместника резко дернулось от тика, стало безобразным – он-то тоже понимал причины молчания. Отметая невысказанные возражения, поднялся, резко сказал :
- Все. Выполнять… Ярре,задержись.
Старик кивнул. Наместник дождался, когда люди разошлись, как-то неловко казал:
- Ярре, пусть мальчишки дадут тваренку что-то из своей одежды, они, похоже, вчера во время драки на нем все порвали, в моей одежде он завтра ехать не сможет. И дай коня, который не сбросит его из-за запаха твари.
Ярре кивнул:
- Как велите, господин.
Воин пошел обратно к палатке.
Тишина в палатке его испугала – он привык за последнее время, что внутри непрерывно двигался мышонок, что-то падало, что-то происходило. А теперь было тихо. Мыш неподвижно лежал на койке, зарывшись лицом в его плащ. Ремигий очень осторожно подошел, мягко окликнул:
- Эйзе, я вернулся…
Реакции нет. Воин, как-то сразу ослабев, присел на краешек, мышонок шевельнулся, отодвинулся подальше. Слава богам, живой! Обиделся, конечно. Ремигий тихо позвал:
- Эй, малыш, ты что? Что случилось?
Эйзе поднял опухшую от слез мордочку:
- Ничего!
Синие глаза смотрели обиженно. Воин улыбался дрожащими губами:
- А если ничего – идем, надо тебе перевязку сделать и искупаемся.
Мышонок капризно пискнул:
- Не хочу, не пойду…
Ремигий растерялся от такой дерзости, но потом губы его непроизвольно дрогнули в усмешке – не каждый бы решился ему сказать подобное. Он мягко повторил:
- Пойдем, лучше своей волей, а то понесу под мышкой.
Мышонок тихо пискнул:
- Не поймаешь!
Но увернуться не попытался. Воин осторожно поднял его на руки, мальчишка капризно пискнул что-то и задохнулся – Ремигий закрыл ему рот поцелуем. Мыш недоверчиво посмотрел ему в глаза – только же отверг. Но воин мягко улыбался. Благими намерениями вымощена… дорога во Тьму. Пусть маленький потешится. Пусть так. Пусть ложь. Только, чтобы малышу не было больно – глаза красные, мордочка распухла от слез. Нет, так не будет. Порадовать его? Чем? Пожалуй, только прогулкой – он и так томится в палатке уже четвертый день. Оружие – нельзя, он же воин, может применить по назначению. На коня – пока нельзя, завтра и так намучится в седле – больно же все это. Воин нежно сказал
- Поешь чего-нибудь и пойдем гулять. Я тоже есть буду.
Эйзе как-то странно пискнул, совсем по-мышиному, потом ответил:
- Опусти на землю. Я сам пойду.
Ремигий кивнул, осторожно поставил его на пол. Мальчишка осторожно начал собирать еду на блюдо, нашел остатки молочка попить, протянул кувшинчик воину, тот отрицательно покачал головой:
- Я не люблю, допивай…
