– Это случилось, потому что я нервничал: тебе приходится идти на такое, ты столько берешь на свой организм, мы так долго готовились… А я, как идиот, не могу собраться. Как будто мне четырнадцать…
– То есть, я еще и виновата? Ты не хочешь узнать, как я – после общего наркоза?
– Хочу, конечно. Просто… Это был ад.
Я понимала, что нужно поддержать его, найти какие-то слова, быть милосердной… Но разве не он сам заварил эту кашу с детьми? Ему первому они были нужны – и теперь, когда мы прибегнули к крайней мере, и от него требовалось лишь одно маленькое усилие, – он умудрился и тут перетянуть фокус на себя. Я молчала.
Мы припарковались у дома, поднялись. Я завалилась на диван и включила кино. Сил, чтобы разговаривать или снова одернуть его – эй, где моя забота, где моя вкусная еда и вопросы о самочувствии? – у меня не было.
Всё это наталкивало на мысли о том, что вопрос рождения детей вместо того, чтобы объединять, дико нас разобщал. С самого начала. Начиная с подозрений, в ком из нас проблема, продолжая соревнованиями, кто здоровее, и заканчивая сегодняшним днем.
А в это время в чашке Петри в клинике соединяли наши биоматериалы. Сколько моих клеток окажется достаточно сильными, чтобы переродиться в эмбрионы? Даже в этой ситуации я была на передовой, и всё словно вновь зависело исключительно от моего организма. Сперматозоидов ведь миллионы даже в крошечной капельке спермы. А вот яйцеклетки можно пересчитать по пальцам. И в этот раз я произвела ничтожное их количество. Ничтожное по меркам ЭКО.
Где-то через пять дней меня ждал перенос. Эмбрион заселят в мою матку – и начнется новый сеанс ожидания, самый мучительный. Две недели неизвестности, прежде чем тест покажет, прижился ли будущий ребенок. Пока же я могла насладиться свободой, еще немного покурить и подготовиться к ожиданию результатов таинства в чашке Петри.
Хотела ли я контролируемо стать беременной? Оказаться в ситуации, когда тебе сразу всё нельзя, когда надо отказаться одновременно от курения и от спорта, не нервничать, не думать о плохом, не объедаться, не пить алкоголь, ни с кем не ссориться и молча ждать? Конечно, не хотела. Всё это представлялось мне каторгой, которую для меня придумал кто-то насмешливый и жестокий, на которую меня притащили чуть ли не насильно. С другой стороны – иметь ребенка (лучше сразу шестилетнего) я желала. Как это уживалось во мне одновременно?..
Следующие дни я провела довольно беззаботно – ходила на работу, вкусно ела, купила пачку сигарет и потихоньку ее выкуривала. Ждала встречи с редактором. Предвкушала, как за день до переноса получу предложение подписать договор на издание книги. Пока рукопись будет готовиться к публикации, я буду растить в себе ребенка, и они с книгой войдут в мир одновременно.
Накануне визита к издателю долго выбирала одежду – выряжаться не хотелось, чтобы он не понял, как мне важно происходящее. Но новые белые кроссовки все-таки натянула. Приехала на встречу, как это всегда бывает, когда я нервничаю, слишком рано. Пару раз обошла квартал. Курить около бизнес-центра не отважилась – вдруг издатель будет возвращаться с обеда и увидит меня, нервно смолящую возле урны? Не такое впечатление я хотела произвести.
Я надеялась, что после критики моих рассказов он изменит мнение о моих литературных способностях, откинется в кресле и скажет что-то вроде: «Можете же, когда хотите!». Ведь, если бы ему не понравился текст, он не звал бы меня на встречу, а просто написал бы, что рукопись не подходит, как делают другие при отказе, или не ответил бы вовсе.
С этими мыслями я поднялась по лестнице, зашла в знакомое помещение и сообщила секретарю, что я на встречу к главному редактору. Сказали, что он еще не вернулся с предыдущей, и пригласили присесть на стул возле одного из столов сотрудников: специального места ожидания в редакции не было. Я села, принялась копаться в телефоне. Часы показали сначала время, на которое была назначена встреча, потом четверть часа после, потом полчаса, сорок пять минут… Сотрудники поглядывали на меня сочувственно поверх своих мониторов.
Наконец, главред влетел в редакцию, на ходу вынимая наушники. Жестом пригласил следовать за ним в кабинет. Пока я размещала свою сумку на спинке стула, пока усаживалась, а он снимал куртку и вешал ее куда-то возле двери, и еще до того, как занял место в огромном кресле за своим огромным столом, – он вдруг метнул в меня вопрос:
– Твой муж же боксер, верно?
– Ну да…
Я удивилась не столько неожиданному вопросу, сколько внезапному тыканью. В литературной среде, как и в академической, повсеместно принято обращение на «вы». На «вы» ко мне обращались мои учителя, хотя мы были знакомы много лет, на «вы» обращались друг к другу люди на литературных семинарах – строго так, пока не происходила договоренность о переходе на «ты». Поэтому этот скачок – неуместный, внезапный, ничем не предвещаемый – сразу задел меня.
А следующий его вопрос звучал так:
– Он что, мало тебя бьет? Чего текст-то слабый такой?
