Я беспомощно улыбнулась. Очевидно, он пытался так пошутить. Устроился в кресле, положил перед собой сложенные в замок руки и продолжил:
– Этот текст – никуда не годится. Сейчас объясню, почему. В нем отсутствует главная героиня. Отсутствует история. В нем вообще всё отсутствует. Ты можешь объяснить, о чем он?
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы начать говорить.
Главное, не разреветься.
Главное, не разреветься.
Главное, не разреветься прямо сейчас.
– О взрослении и разгадке тайны своего «я», своего тела…
– Ой, да какая там загадка, эта твоя линия с электричеством – туфта… Это я тебе как человек с профильным образованием говорю…
Он продолжал что-то говорить, а я стала медленно уплывать из реальности – и ощутила, как мои глаза наполняются влагой. Принялась осторожно дышать, чтобы подавить предательские слёзы, пока он проходился по моему тексту.
– Я просто-напросто не могу это издать, чтобы тебя не позорить, – неслось над столом; наконец, он замолк.
– Не знаю, что вам сказать, – я шарила глазами по поверхности стены за его спиной. – Я старалась, как могла.
– Старалась, да не достаралась! – вскричал он. – Я тебе скажу, что с этим можно сделать. Убери оттуда всю эту электротехнику и сделай нормальный роман взросления. Который будет интересно прочитать девочкам того же возраста, как твоя героиня. Тогда из этого может выйти толк.
– Наверное, – эхом отозвалась я.
– Когда ты его полностью перепишешь, можно будет о чем-то говорить. Но пока… Это немыслимо.
– Ясно, – ответила я. – Тогда я, наверное, пойду?
Я сняла сумку со спинки стула и направилась к двери.
– И, слушай, – вдруг окликнул меня он.
Я оглянулась.
– Ты только руки не опускай, – эта реплика была издевательской цитатой из моего недавнего поста о спорте, который он лайкнул.
Я выскочила за дверь, схватила с вешалки пальто и быстро пошла прочь из редакции. Из здания. Из квартала. На набережной Невы, около памятника Нобелю подпалила сигарету – и зарыдала.
По глади реки плыли огромные белые льдины. Я всхлипывала, прикрывала глаза ладонью, прерывисто дышала. Я была как маленькая девочка, которая плачет в полную силу, уткнувшись в мамины волосы. Только я вместо них уткнулась в Невский ледоход, в табачный дым и модернистский памятник Альфреду Нобелю.
Кто-то будто собрал в кучу все мои самые большие литературные страхи и создал из них эту сцену. Зачем он вообще позвал меня? Он мог ограничиться письмом о том, что издательство не заинтересовано в моей рукописи… Что мне было делать теперь, ведь я писала свой текст – в надежде на эту редакцию, в надежде на похвалы, которые получала от главреда и его напарника, пока проходила их дурацкий курс…
Я позвонила папе и, шмыгая носом, обрисовала случившееся. Он попытался приободрить меня. Ведь мы оба знаем, что мой текст уж точно не абсолютно провальный. И те, кто его уже успел прочитать, тоже так считают: например, мой учитель, опытный человек. Уж он-то не стал бы мне врать. А вот цели этого редактора неизвестны. Действительно, почему было не написать, зачем эта встреча, неужели он не понимал, что́ будет значить для дебютанта письмо, которое он написал? Конечно, знал. Может, это была такая стресс-проверка?
– Знаешь, как спартанцев испытывали? – спросил папа. – Им кидали под ноги змею, и если воин отпрыгивал, это значило, что он никуда не годится, он испугался. А вот если он краснел от злости – значит, будет драться. Ты вот сейчас как, испугалась или от злости покраснела? Он тебя так испытывал.
– Как можно испытывать человека, который год писал роман? – не унималась я.
…Вечером мы с Костей бродили по набережной Фонтанки. Я продолжала лить слёзы.
– Значит, где-то недоработала, – говорил Костя. – Знаешь, как говорится, выигрывать надо так, чтобы ни у одного судьи не было возможности придраться. А если спорно, то победу всегда смогут отсудить, отобрать…
– Мой текст – не драка в ринге. Тут не сосчитать количество ударов, в литературе нет объективных параметров, как ты не понимаешь? Или я действительно написала такой херовый текст, а никто из прочитавших не решился мне сказать…
– Брось. Просто критерии этого редактора не дали тебе пройти дальше по очкам. И всё. Надо искать другого, того, кто заинтересуется текстом. Работать дальше.
– Сколько можно работать?
– Значит, этого не достаточно. Если честно, я бы его отмудохал только за то, что он привел тебя в такое состояние накануне переноса.
– Да ладно тебе, я сама туда пошла, я сама предложила этот день. Потому что была уверена…
– Ты же не готова переписывать текст, как он сказал?
– То, что он предложил, убьет мой замысел.
– Пойдём домой, завтра важный день, – Костя обнял меня, и мы пошли прочь от набережной.
Что ж, не вышло писательницы, выйдет мать, с горечью думала я.
Утром в день переноса, натягивая на себя носки в полоску (на форумах писали, что полосатые вещи приносят удачу как рифма двум полоскам на тестах), я продолжала злиться на редактора и крутила в голове обидные слова.
