Я потянулась за телефоном. Руку кололо, как если бы я ее отлежала, а в глазах рябило. На экране телефона плыло уведомление почтового ящика. Письмо от редактора! «Прочитал, готов общаться» – увидела я. И сразу нажала «Ответить». Вот она, награда за пережитое, вот он, мой джекпот! Я силилась напечатать что-то, но клавиатура не слушалась ослабших пальцев, выходила абракадабра. Я отложила телефон.
Соседка тем временем повернулась ко мне лицом и слабым голосом, гораздо более слабым, чем она бормотала о дверях, спросила:
– Ты как?
– Да ничего, – я подняла руки над собой и попыталась сжать кулаки – моя всегдашняя проверка на состояние тела.
– Нас, видно, сразу, по очереди…
В голове метнулось: а что, если наши яйцеклетки перепутают? Ее, дверные, соединят со спермой Кости, а мои… Я видела их на ресепшене, он с лысиной!
Заглянула медсестра:
– А, проснулись! Сейчас чай принесу. Надо чаю с сахаром.
Телефон зазвонил. Это был Костя. Я уже приготовилась сообщить, что со мной порядок, прихожу в себя, – но не сказанные слова натолкнулись на его расхлябанный голос, который напугал меня: он никогда не говорил таким тоном.
– Маш, не могу, – сказал он. – Не получается.
– В смысле?
– Не могу из себя ничего выдавить, – голос звучал глухо.
Я села на кровати.
– Физически?
– Да. Треш какой-то.
Я принялась что-то ему советовать, опять опустилась на подушку, а сама думала: что, мать вашу, происходит, почему он не может, почему навешивает это на меня сейчас, после наркоза? Он словно прочитал мои мысли:
– Ты проходишь всё это, а я нас подвожу… Врач сказал, у меня тут есть еще час, а потом всё – их надо соединить прямо сейчас, иначе они погибнут. А что, если у меня вообще не получится?..
– Успокойся, сейчас надо успокоиться, – говорила я.
– Как же так?..
В это время медсестра вошла в палату с подносом и принялась расставлять на маленьком столике чашки с чаем и блюдца с шоколадками. Костя повесил трубку.
Во мне бушевали волны паники, жалости к нему, жалости к себе, эгоистичной злобы: от него не требуется вообще ничего, никаких уколов, никаких инквизиционных визитов к гинекологам, никаких психологических настроек – просто один раз сдать свою чертову сперму. И он теряет самообладание, да еще и пугает всем этим меня, которая валяется в палате после пункции…
Я выпила чай, съела несколько маленьких шоколадок. Потом взяла телефон и ответила редактору – я готова встретиться с ним в четверг, приехать в издательство.
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей о мытарствах Кости, стала рассказывать соседке, что меня только что пригласили в издательство для обсуждения моего романа. Она была в восторге.
В палату вошла врач, но не моя. Она села на стул рядом с кроватью соседки и сообщила, что ей удалось получить двенадцать клеток. Теперь их соединят со спермой ее мужа, и через три дня будет понятно, сколько клеток оплодотворилось, сколько из них вышло эмбрионов. Ее врач говорила ласково, любезно, всем своим видом стараясь поддержать соседку в этом выпотрошенном от яйцеклеток положении. Минут через десять в дверях показалась и моя врач. Она не присела на стул, даже не подошла к кровати, – так и говорила, стоя в дверях.
– У вас пять клеток.
– Пять? – удивленно переспросила я.
Зная себя, я думала, что раз у соседки их двенадцать, то у меня будет минимум так же, а максимум – двадцать пять.
– Всего пять. Такая реакция на препараты. Теперь надо ждать. Вам позвонят по результатам.
Я кивнула. И молча откинулась на кровать. Пять – значит, пять. Кто знает, может, из каждой получится эмбрион?
Особо не разговаривая, мы с соседкой лежали еще с полчаса. Она не спросила ничего про мои нервные переговоры с мужем, и я была благодарна ей за тактичность.
Медсестра стукнула в дверь: пора было одеваться и уходить. Костя трубку не брал и не отвечал на сообщения. Мы с соседкой одновременно оделись, собрали свои вещи. Смятая кровать, окошко с видом на дерево во дворе, – я оглядела свое временное пристанище, которое на пару часов сделалось даже уютным, помогло мне восстановиться.
Мы спустились в холл – и соседка сразу поспешила к дивану, оттуда ей навстречу уже поднимался лысоватый мужик в спортивном костюме. Они обнялись и пошли к выходу. Мы больше никогда не увидимся, как случайные попутчики, соседи по купе. Или по плацкарту, раз уж ЭКО мы с ней делаем по квоте, а не за деньги. Вспомню ли я ее лицо, увидев ее где-нибудь на улице? Вряд ли. Вряд ли и она вспомнит мое.
Кости нигде не было. Я подошла к стойке и спросила у администратора, в клинике ли он. Она ответила, что он до сих пор находится в процедурной. Я уселась на диван. Хотелось поскорее выйти на воздух, выпить кофе, посмотреть на весеннее солнце. Хотелось, чтобы меня обняли и увели прочь. Но, судя по всему, «обнимать» предстояло мне. Я просидела на диване еще целый час. Наконец, Костя появился. Его лицо было ошарашенным.
– Пойдем отсюда, – сказала я и взяла его за руку.
Мы молча дошли до машины.
– Ты себе не представляешь, что я перенес, – сказал он, заводя машину.
– А я? Тебя не интересует, как я всё это перенесла?
